23.01.2004
Подробнее
Довольствоваться Малым «Когда вышел указ президента о национальном достоянии, куда вошли 17 объектов культуры, в их числе два театра - Большой и Малый, многие очень возмущались. Я отвечал на язвительные замечания: «Ребята! Не сердитесь! Вы - лучше! Но
Довольствоваться Малым
«Когда вышел указ президента о национальном достоянии, куда вошли 17 объектов культуры, в их числе два театра - Большой и Малый, многие очень возмущались. Я отвечал на язвительные замечания: «Ребята! Не сердитесь! Вы - лучше! Но у нас просто люстр больше», - рассказывает художественный руководитель Малого театра Юрий Соломин
«Когда вышел указ президента о национальном достоянии, куда вошли 17 объектов культуры, в их числе два театра - Большой и Малый, многие очень возмущались. Я отвечал на язвительные замечания: «Ребята! Не сердитесь! Вы - лучше! Но у нас просто люстр больше», - рассказывает художественный руководитель Малого театра Юрий Соломин
Довольствоваться Малым
«Когда вышел указ президента о национальном достоянии, куда вошли 17 объектов культуры, в их числе два театра - Большой и Малый, многие очень возмущались. Я отвечал на язвительные замечания: «Ребята! Не сердитесь! Вы - лучше! Но у нас просто люстр больше», - рассказывает художественный руководитель Малого театра Юрий Соломин
Кажется, что за кулисы этого театра не проникает время. Никаких новомодных постановок, никаких скандальных премьер - одна лишь проверенная годами классика. Буквально только что состоялась очередная премьера, вновь подтвердившая консервативное реноме Малого, - чеховские «Три сестры». Есть ли будущее у этого, некогда великого театра или же нам достанутся лишь воспоминания о его блистательном прошлом - об этом в разговоре «Итогов» с художественным руководителем Малого театра народным артистом СССР Юрием Соломиным.
- Юрий Мефодьевич, Малый театр часто упрекают в однообразии репертуара. И ведь правда. Только что состоялась новая премьера - и опять классика! Почему?
- Во-первых, в 2004 году исполняется 100 лет со дня смерти Чехова. Во-вторых, в Малом театре на сегодняшний день поставлены все пьесы Антона Павловича, кроме «Трех сестер». В прошлом году на гастролях в Японии мы договорились поставить в Малом эту пьесу и привезти к ним. Японцы тоже будут отмечать юбилей Чехова. Вообще в этой стране очень любят русскую литературу и очень неплохо ее знают. Правда, кто-то из «доброжелателей» тогда сказал о наших гастролях: «Они поехали в какую-то деревню!» Но если бы в каждой деревне были такие грандиозные театры и платили бы столько, сколько эти японцы, я бы только по деревням и ездил!
- С «Тремя сестрами» разобрались. Но почему все остальные спектакли тоже классического репертуара?
- Мы - первый профессиональный государственный театр, основанный указом императрицы Елизаветы в 1756 году. Но сохранять традиции сегодня нелегко. Действительно, то и дело слышишь: «Эти театры с колоннами никому не нужны!» Мне в таких случаях хочется сказать: «Остановись, родненький! Не надо ничего ломать, это еще никому не помогало!»
- Вы сознательный противник современной драматургии?
- Нет, конечно! Новое должно появляться. Но при этом надо обязательно беречь хорошее старое. У каждого народа есть традиции - семейные, государственные, театральные... Я за последовательность. И не только в искусстве, но и в жизни. Старое - не синоним плохого.
- При таком пиетете к классике как вы относитесь к вольным трактовкам известных произведений молодыми режиссерами, когда, например, Анна Каренина не погибает, но становится инвалидом, а Гамлет оказывается гомосексуалистом?
- Меня в таких случаях интересует: до чего может дойти режиссер? Я считаю, что всегда надо четко понимать, что можно разрешить, а что необходимо запретить.
- То есть вы за цензуру?
- В области нравственности - да. У нас не действуют нравственные законы. Мы кричим: «Наркотики!» Но забываем, откуда они появились. Нам показывали американские фильмы и говорили: это демократия! Мы ее и переняли. Я не буду называть фамилии режиссеров, которые заигрывают с этой темой. Их все знают, только молчат. И я не стану говорить, так как за каждым из этих людей стоят близкие им критики. Лично мне уже ничего не нужно. Но рикошетом мои слова могут ударить по нашему театру. Это лишний раз вызовет свару. Не хочу давать кому бы то ни было возможность зарабатывать на статьях, в которых будут ругать Малый театр. Да, у нас наряду с прекрасными спектаклями есть средние, но из ряда вон плохих нет. А некоторые спектакли идут по 15, 20, 30 лет!
- На них по-прежнему есть спрос?
- Поклонники русского искусства каждый вечер заполняют основной зал Малого театра и его филиал, а это в общей сложности полторы тысячи мест. И наше место в театральной палитре пока никто не занял. Будут пытаться - мы с удовольствием поможем. Ради бога! Если они будут лучше - пожалуйста! Пусть мы станем историей. Я за справедливость. Но сегодня именно Малый занимает нишу русского национального театра.
- Другие театры тоже ставят нашу классику, почему их нельзя считать русскими национальными театрами?
- Потому что в нашем репертуаре русская классика превалирует. И актеры говорят на великолепном русском языке. Многие иностранцы приходят в Малый театр, чтобы научиться правильно говорить по-русски. Ведь у нас даже телеведущие коверкают язык! Такое легкомысленное отношение может привести к тому, что следующие поколения будут читать Пушкина, как мы читаем книги на старославянском.
- Для пропаганды классических норм русского языка вы, как известно, не ограничиваетесь спектаклями. Малый театр продолжает издавать аудиокниги?
- Да, конечно. Сейчас мы хотим записать «Горе от ума», но уже не на кассеты, а на компакт-диски. В этом произведении что ни страничка, то крылатая фраза. И самое интересное, что школьники прекрасно знают эти крылатые выражения, а откуда они - нет. Нельзя быть Иванами, родства не помнящими. А сегодня многие молодые люди даже не знают, кто победил в Великой Отечественной войне! В прошлом году, 9 Мая, по телевизору у молодежи спрашивали: «Что сегодня отмечают?» - «Победу». - «А кто победил?» - «Не знаем». Больно это слышать. Обидно, что не пропагандируется патриотизм, что пытаются уничтожить гордость русского человека. Мы только сейчас стали говорить: русский театр, русская литература... А ведь в советское время у нас даже не было ЦК партии России, при том что были ЦК партии Украины, Казахстана, Прибалтики... Парадокс! Не было Академии наук России - только СССР. В то время я был в театре секретарем комсомольской организации и всегда выступал за сохранение русского классического репертуара. Говорил: «Ну почему мы ставим такую плохую пьесу? Есть же Островский, Чехов, Толстой, Тургенев!» Искренне не понимал, почему существует национальный украинский или прибалтийский театр, а русского национального театра нет. И я счастлив, что национальным театром России является именно Малый театр.
- Сегодня, когда много говорят о самоидентификации нации, другим театрам ничего не остается, как на вас равняться...
- Да не равняйтесь, не надо! Только и не плюйте в нашу сторону, обвиняя в старомодности и называя «вещью в себе». Еще пригодится воды напиться - я это точно знаю. Когда в начале 90-х вышел указ президента о национальном достоянии, куда вошли 17 объектов культуры, в их числе были два театра
- Большой и Малый. Многие тогда очень возмущались. Я отвечал на язвительные замечания: «Ребята! Не сердитесь! Вы - лучше! Но у нас просто люстр больше». Насчет люстр - чистая правда.
- Кроме люстр, в Малом есть еще целое созвездие актеров старшего поколения. А вот молодых звезд маловато. Почему не выращиваете своих или не приглашаете на спектакли известных актеров других театров?
- Дело в том, что Малый - это первый репертуарный театр. А репертуарный театр требует определенной школы. Эту театральную школу нам задали Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Островский, Чехов, Толстой. Приглашение актера на какую-то роль - разрушение школы Малого театра. Поэтому у нас в труппе работают 80-90 процентов выпускников Щепкинского училища. Мы приглашаем актеров, но только на постоянную работу. В противном случае это будет уже антреприза. Мы разрушим то, что сохраняли 250 лет.
- Тогда своих раскручивайте.
- Сейчас «раскрутка» - модное слово. Но это ведь несерьезно. Невозможно сделать за полгода пусть даже из способного мальчика или девочки звезду! За этот срок нельзя что-то понять о человеке, а вот искалечить его жизнь можно легко. Популярность бывает разная. Так же как и пути ее достижения. Я убежден: для того, чтобы человек стал звездой, прежде всего он должен пройти школу. У нас это Щепкинское училище. Наблюдая за студентом с самого первого курса, мы уже начинаем думать над тем, какой дипломный спектакль ему предложить. А самородки в искусстве бывают очень редко.
- Известно, что прямой путь к популярности - кино. Но многие руководители театров противятся съемкам своих актеров. А вы?
- Я не противлюсь. Только если приглашают моих студентов, прошу дать мне почитать сценарий будущего фильма. Мне важно, чтобы они не появились на экране в том образе, который бы противоречил созданному здесь. И потом, читая сценарий, я могу понять, вырежут эту сцену или она, наоборот, станет главной в фильме. Иногда советую и в маленькой роли сниматься, если понимаю, что она цементирует в себе сюжет фильма.
- А если сценарий не понравится, запретите сниматься?
- Нет, конечно. Просто расскажу актеру, что может быть с ним и его творческой судьбой после этой роли. У меня был студент, которого я посмотрел в нескольких сериалах и потом решил, что в театр не возьму - его не туда раскрутили.
- Актеров со стороны вы не зовете, а вот режиссеров приглашаете...
- А как же, обязательно! Для вливания, что называется, новой крови. Правда, у критиков бытует мнение, что Малый театр съедает режиссеров. Это только лишний раз подтверждает их безграмотность. Если они заглянут в историю русского театра, то увидят, что все известные сегодня режиссеры прошли через Малый театр. И никто их не скушал. Наоборот. Когда-то под крышу Малого приняли Эфроса, Львова-Анохина, Хейфеца. Они были в очень сложном положении, а Малый театр их приютил. Здесь ставили Андрей Гончаров, Петр Фоменко. Теперь уже ученик Петра Наумовича Сергей Женовач сделал у нас две работы. Он оказался очень хорошим режиссером психологического русского театра.
- Каким должен быть режиссер, чтобы вы пригласили его в Малый?
- Профессиональным. Он не должен быть режиссером, пришедшим учить - нас научить невозможно. Когда нас пытаются учить, мы либо не можем принять то, что предлагает режиссер, либо не хотим. Чаще бывает второй вариант, когда мы понимаем, что это не годится для Малого театра. У нас четыре штатных режиссера, и у каждого есть спектакли, которые пользуются большим зрительским успехом. Но все равно мы ежегодно приглашаем еще одного-двух режиссеров со стороны.
- Зачем так много, если учесть, что репертуар практически не меняется?
- Ошибаетесь. Да, на основной сцене у нас идет только классика. А на сцене филиала мы еще и экспериментируем. Сейчас никто не помнит, но первый мюзикл был поставлен именно на сцене Малого театра. «Свадьба Кречинского» шла с успехом много лет.
- Роль Кречинского стала последней для вашего брата Виталия Соломина, который поставил этот спектакль и действительно с аншлагами играл. Недавно в Москве показывались спектакли, посвященные его памяти. Был среди них и спектакль вашего театра. Это станет ежегодной акцией?
- Не знаю. Вообще мы одинаково чтим память всех актеров, которые ушли от нас.
- Вам нравятся какие-нибудь спектакли других театров?
- Последнее сильное впечатление - спектакль «Контрабас» в «Сатириконе». Я был потрясен и спектаклем в целом, и игрой Райкина. Это настоящее искусство. Еще мне понравился спектакль Марка Захарова «Плач палача». К сожалению, многих спектаклей я просто не видел - не успеваю.
- А как вы оцениваете состояние нашего кинематографа? Победа картины Андрея Звягинцева «Возвращение» в Венеции дает надежду на то, что российское кино возрождается?
- Вы знаете, «возрождается» говорить некорректно - российский кинематограф никогда не умирал. Ведь режиссеры у нас были всегда, и операторы первоклассные тоже. А что касается картины «Возвращение», то я голосовал за присуждение ей премии «Золотой орел».
- А как сейчас складываются ваши взаимоотношения с кинематографом?
- У меня они всегда складывались хорошо. Недавно по телевидению прошел фильм «Родина ждет» с моим участием. Также я снялся в картине по пьесе Александра Вампилова «Прощание в июне». К сожалению, она три года пролежала на полке. И я знал, что так будет, поэтому сначала не хотел сниматься. Но от прозы Вампилова грех отказываться. Сейчас работаю над фильмом «Московская сага» по книге Василия Аксенова. Эта картина, насколько мне известно, в 24 сериях снимается уже два года. Режиссер Дмитрий Барщевский собрал в своем фильме более 200 актеров.
- Сериалов, значит, не чураетесь?
- А что такое сериал? Это телевизионный фильм. Многие телефильмы стали классикой - и «Адъютант его превосходительства», и «Семнадцать мгновений весны». А «Летучая мышь» и «Обыкновенное чудо» разве плохие картины? Дело в том, что уважающий себя режиссер не снимет картину плохого качества ни для широкого экрана, ни для телевидения.
- А сами снять фильм не хотите?
- Три года назад я снял свой последний фильм «В начале было слово» - мне хотелось, чтобы осталась моя версия о том, как было написано «Слово о полку Игореве». Это не коммерческий фильм, а скорее учебный. Недавно предложили сделать исторический фильм о Шаляпине. Но это невозможно, потому что придется как минимум на год оставить театр.
- В начале 90-х вы были не только художественным руководителем Малого театра, но и министром культуры России. Если бы сейчас вам предложили занять этот пост, что бы вы сделали в первую очередь?
- Мне не очень бы хотелось говорить на эту тему. Если бы да кабы... Во-первых, сейчас я бы не согласился на эту должность.
- Почему?
- По разным обстоятельствам. Но прежде всего потому, что культура, как и медицина, наука, образование, а теперь еще и армия, сегодня находится в самых-самых дальних рядах. Я об этом говорю уже лет 10. Но это ни до кого не доходит. Мы сейчас часто повторяем словосочетание «национальная идея». А что в нее входит? Как раз культура, наука и образование.
- Ходят слухи, что готовится закон, по которому все государственные театры приравняют к бюджетным организациям, то есть прибыль они будут отдавать Минкультуры, а он, в свою очередь, станет ее распределять между другими госучреждениями. Хорошо или плохо это для театра?
- Не слышал об этом. Но я был бы категорически против такого закона. Принять его означает задушить развитие театра. Мы и так находимся в сложном положении. Многие думают, что мы зарабатываем жуткие деньги. Коммерческие театры - да, и в антрепризах актеры получают за спектакль немалую сумму. Но ведь это 2-3 раза в месяц, а не каждый день.
- Из чего складывается ваш бюджет? Вы ведь находитесь на государственной дотации, а она, как известно, весьма мала?
- Может, у нас она чуть побольше, чем в других театрах, но это потому, что у нас ведь и театр побольше. А стоимость билетов, пожалуй, самая низкая в Москве: самый дорогой на премьеру в партер - не больше 500 рублей, а самый дешевый - 50.
- Тогда на какие средства вы выпускаете новые спектакли?
- Малый театр - не только очаг культуры, но и рентабельное производство. У нас есть свои живописные цеха, пошивочные мастерские, обувная мастерская, да и декорации делаем сами. Есть своя слесарная мастерская и даже ремонтная бригада! Например, для строительства мы покупаем обычное дерево и сами сушим его. Поэтому оно обходится дешевле, чем если бы мы покупали сразу сухое, готовое. У нас есть даже свой оркестр. Там все молодые музыканты окончили консерваторию, есть даже лауреаты конкурсов. Помимо того что оркестр занят в наших спектаклях, он также вошел в абонемент Московской филармонии и аккомпанирует таким мастерам, как Штоколов. То есть у нас существует все то, что должно быть в театральном организме. Поэтому бюджет Малого театра складывается практически целиком из нашего заработка. Это продажа билетов, печатной продукции, которую мы выпускаем, а также гастроли, которые и приносят основную прибыль. Иногда мы сдаем наш зал для торжественных мероприятий или играем спектакль, который полностью покупает та или иная организация. Из этих составляющих складываются те деньги, которые мы используем на фактически вторую зарплату актерам. Про первую, бюджетную, даже говорить несерьезно.
- И сколько премьер удается выпустить в год?
- Каждый год мы выпускаем 5-6 новых спектаклей.
- Вы в будущее смотрите с оптимизмом?
- Наверное, да. И это несмотря на то, что уже несколько раз мы накалывались. Но при любых обстоятельствах я никогда не хотел покинуть страну. Это моя родина. И мы должны отдавать свои долги тем, кто нас воспитал и поддерживал всю жизнь.
- В 2006 году вашему театру 250 лет. Как собираетесь отмечать это событие?
- Эту дату отметят сразу два театра - Малый театр в Москве и Александринка в Петербурге. Мы решили объединиться, проехать с лучшими спектаклями по России друг другу навстречу и встретиться где-нибудь в середине нашего пути. Я думаю, что эта акция нужна не столько нашим театрам, сколько России.
Итоги, 20 января 2004 года
Екатерина Андраго
«Когда вышел указ президента о национальном достоянии, куда вошли 17 объектов культуры, в их числе два театра - Большой и Малый, многие очень возмущались. Я отвечал на язвительные замечания: «Ребята! Не сердитесь! Вы - лучше! Но у нас просто люстр больше», - рассказывает художественный руководитель Малого театра Юрий Соломин
Кажется, что за кулисы этого театра не проникает время. Никаких новомодных постановок, никаких скандальных премьер - одна лишь проверенная годами классика. Буквально только что состоялась очередная премьера, вновь подтвердившая консервативное реноме Малого, - чеховские «Три сестры». Есть ли будущее у этого, некогда великого театра или же нам достанутся лишь воспоминания о его блистательном прошлом - об этом в разговоре «Итогов» с художественным руководителем Малого театра народным артистом СССР Юрием Соломиным.
- Юрий Мефодьевич, Малый театр часто упрекают в однообразии репертуара. И ведь правда. Только что состоялась новая премьера - и опять классика! Почему?
- Во-первых, в 2004 году исполняется 100 лет со дня смерти Чехова. Во-вторых, в Малом театре на сегодняшний день поставлены все пьесы Антона Павловича, кроме «Трех сестер». В прошлом году на гастролях в Японии мы договорились поставить в Малом эту пьесу и привезти к ним. Японцы тоже будут отмечать юбилей Чехова. Вообще в этой стране очень любят русскую литературу и очень неплохо ее знают. Правда, кто-то из «доброжелателей» тогда сказал о наших гастролях: «Они поехали в какую-то деревню!» Но если бы в каждой деревне были такие грандиозные театры и платили бы столько, сколько эти японцы, я бы только по деревням и ездил!
- С «Тремя сестрами» разобрались. Но почему все остальные спектакли тоже классического репертуара?
- Мы - первый профессиональный государственный театр, основанный указом императрицы Елизаветы в 1756 году. Но сохранять традиции сегодня нелегко. Действительно, то и дело слышишь: «Эти театры с колоннами никому не нужны!» Мне в таких случаях хочется сказать: «Остановись, родненький! Не надо ничего ломать, это еще никому не помогало!»
- Вы сознательный противник современной драматургии?
- Нет, конечно! Новое должно появляться. Но при этом надо обязательно беречь хорошее старое. У каждого народа есть традиции - семейные, государственные, театральные... Я за последовательность. И не только в искусстве, но и в жизни. Старое - не синоним плохого.
- При таком пиетете к классике как вы относитесь к вольным трактовкам известных произведений молодыми режиссерами, когда, например, Анна Каренина не погибает, но становится инвалидом, а Гамлет оказывается гомосексуалистом?
- Меня в таких случаях интересует: до чего может дойти режиссер? Я считаю, что всегда надо четко понимать, что можно разрешить, а что необходимо запретить.
- То есть вы за цензуру?
- В области нравственности - да. У нас не действуют нравственные законы. Мы кричим: «Наркотики!» Но забываем, откуда они появились. Нам показывали американские фильмы и говорили: это демократия! Мы ее и переняли. Я не буду называть фамилии режиссеров, которые заигрывают с этой темой. Их все знают, только молчат. И я не стану говорить, так как за каждым из этих людей стоят близкие им критики. Лично мне уже ничего не нужно. Но рикошетом мои слова могут ударить по нашему театру. Это лишний раз вызовет свару. Не хочу давать кому бы то ни было возможность зарабатывать на статьях, в которых будут ругать Малый театр. Да, у нас наряду с прекрасными спектаклями есть средние, но из ряда вон плохих нет. А некоторые спектакли идут по 15, 20, 30 лет!
- На них по-прежнему есть спрос?
- Поклонники русского искусства каждый вечер заполняют основной зал Малого театра и его филиал, а это в общей сложности полторы тысячи мест. И наше место в театральной палитре пока никто не занял. Будут пытаться - мы с удовольствием поможем. Ради бога! Если они будут лучше - пожалуйста! Пусть мы станем историей. Я за справедливость. Но сегодня именно Малый занимает нишу русского национального театра.
- Другие театры тоже ставят нашу классику, почему их нельзя считать русскими национальными театрами?
- Потому что в нашем репертуаре русская классика превалирует. И актеры говорят на великолепном русском языке. Многие иностранцы приходят в Малый театр, чтобы научиться правильно говорить по-русски. Ведь у нас даже телеведущие коверкают язык! Такое легкомысленное отношение может привести к тому, что следующие поколения будут читать Пушкина, как мы читаем книги на старославянском.
- Для пропаганды классических норм русского языка вы, как известно, не ограничиваетесь спектаклями. Малый театр продолжает издавать аудиокниги?
- Да, конечно. Сейчас мы хотим записать «Горе от ума», но уже не на кассеты, а на компакт-диски. В этом произведении что ни страничка, то крылатая фраза. И самое интересное, что школьники прекрасно знают эти крылатые выражения, а откуда они - нет. Нельзя быть Иванами, родства не помнящими. А сегодня многие молодые люди даже не знают, кто победил в Великой Отечественной войне! В прошлом году, 9 Мая, по телевизору у молодежи спрашивали: «Что сегодня отмечают?» - «Победу». - «А кто победил?» - «Не знаем». Больно это слышать. Обидно, что не пропагандируется патриотизм, что пытаются уничтожить гордость русского человека. Мы только сейчас стали говорить: русский театр, русская литература... А ведь в советское время у нас даже не было ЦК партии России, при том что были ЦК партии Украины, Казахстана, Прибалтики... Парадокс! Не было Академии наук России - только СССР. В то время я был в театре секретарем комсомольской организации и всегда выступал за сохранение русского классического репертуара. Говорил: «Ну почему мы ставим такую плохую пьесу? Есть же Островский, Чехов, Толстой, Тургенев!» Искренне не понимал, почему существует национальный украинский или прибалтийский театр, а русского национального театра нет. И я счастлив, что национальным театром России является именно Малый театр.
- Сегодня, когда много говорят о самоидентификации нации, другим театрам ничего не остается, как на вас равняться...
- Да не равняйтесь, не надо! Только и не плюйте в нашу сторону, обвиняя в старомодности и называя «вещью в себе». Еще пригодится воды напиться - я это точно знаю. Когда в начале 90-х вышел указ президента о национальном достоянии, куда вошли 17 объектов культуры, в их числе были два театра
- Большой и Малый. Многие тогда очень возмущались. Я отвечал на язвительные замечания: «Ребята! Не сердитесь! Вы - лучше! Но у нас просто люстр больше». Насчет люстр - чистая правда.
- Кроме люстр, в Малом есть еще целое созвездие актеров старшего поколения. А вот молодых звезд маловато. Почему не выращиваете своих или не приглашаете на спектакли известных актеров других театров?
- Дело в том, что Малый - это первый репертуарный театр. А репертуарный театр требует определенной школы. Эту театральную школу нам задали Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Островский, Чехов, Толстой. Приглашение актера на какую-то роль - разрушение школы Малого театра. Поэтому у нас в труппе работают 80-90 процентов выпускников Щепкинского училища. Мы приглашаем актеров, но только на постоянную работу. В противном случае это будет уже антреприза. Мы разрушим то, что сохраняли 250 лет.
- Тогда своих раскручивайте.
- Сейчас «раскрутка» - модное слово. Но это ведь несерьезно. Невозможно сделать за полгода пусть даже из способного мальчика или девочки звезду! За этот срок нельзя что-то понять о человеке, а вот искалечить его жизнь можно легко. Популярность бывает разная. Так же как и пути ее достижения. Я убежден: для того, чтобы человек стал звездой, прежде всего он должен пройти школу. У нас это Щепкинское училище. Наблюдая за студентом с самого первого курса, мы уже начинаем думать над тем, какой дипломный спектакль ему предложить. А самородки в искусстве бывают очень редко.
- Известно, что прямой путь к популярности - кино. Но многие руководители театров противятся съемкам своих актеров. А вы?
- Я не противлюсь. Только если приглашают моих студентов, прошу дать мне почитать сценарий будущего фильма. Мне важно, чтобы они не появились на экране в том образе, который бы противоречил созданному здесь. И потом, читая сценарий, я могу понять, вырежут эту сцену или она, наоборот, станет главной в фильме. Иногда советую и в маленькой роли сниматься, если понимаю, что она цементирует в себе сюжет фильма.
- А если сценарий не понравится, запретите сниматься?
- Нет, конечно. Просто расскажу актеру, что может быть с ним и его творческой судьбой после этой роли. У меня был студент, которого я посмотрел в нескольких сериалах и потом решил, что в театр не возьму - его не туда раскрутили.
- Актеров со стороны вы не зовете, а вот режиссеров приглашаете...
- А как же, обязательно! Для вливания, что называется, новой крови. Правда, у критиков бытует мнение, что Малый театр съедает режиссеров. Это только лишний раз подтверждает их безграмотность. Если они заглянут в историю русского театра, то увидят, что все известные сегодня режиссеры прошли через Малый театр. И никто их не скушал. Наоборот. Когда-то под крышу Малого приняли Эфроса, Львова-Анохина, Хейфеца. Они были в очень сложном положении, а Малый театр их приютил. Здесь ставили Андрей Гончаров, Петр Фоменко. Теперь уже ученик Петра Наумовича Сергей Женовач сделал у нас две работы. Он оказался очень хорошим режиссером психологического русского театра.
- Каким должен быть режиссер, чтобы вы пригласили его в Малый?
- Профессиональным. Он не должен быть режиссером, пришедшим учить - нас научить невозможно. Когда нас пытаются учить, мы либо не можем принять то, что предлагает режиссер, либо не хотим. Чаще бывает второй вариант, когда мы понимаем, что это не годится для Малого театра. У нас четыре штатных режиссера, и у каждого есть спектакли, которые пользуются большим зрительским успехом. Но все равно мы ежегодно приглашаем еще одного-двух режиссеров со стороны.
- Зачем так много, если учесть, что репертуар практически не меняется?
- Ошибаетесь. Да, на основной сцене у нас идет только классика. А на сцене филиала мы еще и экспериментируем. Сейчас никто не помнит, но первый мюзикл был поставлен именно на сцене Малого театра. «Свадьба Кречинского» шла с успехом много лет.
- Роль Кречинского стала последней для вашего брата Виталия Соломина, который поставил этот спектакль и действительно с аншлагами играл. Недавно в Москве показывались спектакли, посвященные его памяти. Был среди них и спектакль вашего театра. Это станет ежегодной акцией?
- Не знаю. Вообще мы одинаково чтим память всех актеров, которые ушли от нас.
- Вам нравятся какие-нибудь спектакли других театров?
- Последнее сильное впечатление - спектакль «Контрабас» в «Сатириконе». Я был потрясен и спектаклем в целом, и игрой Райкина. Это настоящее искусство. Еще мне понравился спектакль Марка Захарова «Плач палача». К сожалению, многих спектаклей я просто не видел - не успеваю.
- А как вы оцениваете состояние нашего кинематографа? Победа картины Андрея Звягинцева «Возвращение» в Венеции дает надежду на то, что российское кино возрождается?
- Вы знаете, «возрождается» говорить некорректно - российский кинематограф никогда не умирал. Ведь режиссеры у нас были всегда, и операторы первоклассные тоже. А что касается картины «Возвращение», то я голосовал за присуждение ей премии «Золотой орел».
- А как сейчас складываются ваши взаимоотношения с кинематографом?
- У меня они всегда складывались хорошо. Недавно по телевидению прошел фильм «Родина ждет» с моим участием. Также я снялся в картине по пьесе Александра Вампилова «Прощание в июне». К сожалению, она три года пролежала на полке. И я знал, что так будет, поэтому сначала не хотел сниматься. Но от прозы Вампилова грех отказываться. Сейчас работаю над фильмом «Московская сага» по книге Василия Аксенова. Эта картина, насколько мне известно, в 24 сериях снимается уже два года. Режиссер Дмитрий Барщевский собрал в своем фильме более 200 актеров.
- Сериалов, значит, не чураетесь?
- А что такое сериал? Это телевизионный фильм. Многие телефильмы стали классикой - и «Адъютант его превосходительства», и «Семнадцать мгновений весны». А «Летучая мышь» и «Обыкновенное чудо» разве плохие картины? Дело в том, что уважающий себя режиссер не снимет картину плохого качества ни для широкого экрана, ни для телевидения.
- А сами снять фильм не хотите?
- Три года назад я снял свой последний фильм «В начале было слово» - мне хотелось, чтобы осталась моя версия о том, как было написано «Слово о полку Игореве». Это не коммерческий фильм, а скорее учебный. Недавно предложили сделать исторический фильм о Шаляпине. Но это невозможно, потому что придется как минимум на год оставить театр.
- В начале 90-х вы были не только художественным руководителем Малого театра, но и министром культуры России. Если бы сейчас вам предложили занять этот пост, что бы вы сделали в первую очередь?
- Мне не очень бы хотелось говорить на эту тему. Если бы да кабы... Во-первых, сейчас я бы не согласился на эту должность.
- Почему?
- По разным обстоятельствам. Но прежде всего потому, что культура, как и медицина, наука, образование, а теперь еще и армия, сегодня находится в самых-самых дальних рядах. Я об этом говорю уже лет 10. Но это ни до кого не доходит. Мы сейчас часто повторяем словосочетание «национальная идея». А что в нее входит? Как раз культура, наука и образование.
- Ходят слухи, что готовится закон, по которому все государственные театры приравняют к бюджетным организациям, то есть прибыль они будут отдавать Минкультуры, а он, в свою очередь, станет ее распределять между другими госучреждениями. Хорошо или плохо это для театра?
- Не слышал об этом. Но я был бы категорически против такого закона. Принять его означает задушить развитие театра. Мы и так находимся в сложном положении. Многие думают, что мы зарабатываем жуткие деньги. Коммерческие театры - да, и в антрепризах актеры получают за спектакль немалую сумму. Но ведь это 2-3 раза в месяц, а не каждый день.
- Из чего складывается ваш бюджет? Вы ведь находитесь на государственной дотации, а она, как известно, весьма мала?
- Может, у нас она чуть побольше, чем в других театрах, но это потому, что у нас ведь и театр побольше. А стоимость билетов, пожалуй, самая низкая в Москве: самый дорогой на премьеру в партер - не больше 500 рублей, а самый дешевый - 50.
- Тогда на какие средства вы выпускаете новые спектакли?
- Малый театр - не только очаг культуры, но и рентабельное производство. У нас есть свои живописные цеха, пошивочные мастерские, обувная мастерская, да и декорации делаем сами. Есть своя слесарная мастерская и даже ремонтная бригада! Например, для строительства мы покупаем обычное дерево и сами сушим его. Поэтому оно обходится дешевле, чем если бы мы покупали сразу сухое, готовое. У нас есть даже свой оркестр. Там все молодые музыканты окончили консерваторию, есть даже лауреаты конкурсов. Помимо того что оркестр занят в наших спектаклях, он также вошел в абонемент Московской филармонии и аккомпанирует таким мастерам, как Штоколов. То есть у нас существует все то, что должно быть в театральном организме. Поэтому бюджет Малого театра складывается практически целиком из нашего заработка. Это продажа билетов, печатной продукции, которую мы выпускаем, а также гастроли, которые и приносят основную прибыль. Иногда мы сдаем наш зал для торжественных мероприятий или играем спектакль, который полностью покупает та или иная организация. Из этих составляющих складываются те деньги, которые мы используем на фактически вторую зарплату актерам. Про первую, бюджетную, даже говорить несерьезно.
- И сколько премьер удается выпустить в год?
- Каждый год мы выпускаем 5-6 новых спектаклей.
- Вы в будущее смотрите с оптимизмом?
- Наверное, да. И это несмотря на то, что уже несколько раз мы накалывались. Но при любых обстоятельствах я никогда не хотел покинуть страну. Это моя родина. И мы должны отдавать свои долги тем, кто нас воспитал и поддерживал всю жизнь.
- В 2006 году вашему театру 250 лет. Как собираетесь отмечать это событие?
- Эту дату отметят сразу два театра - Малый театр в Москве и Александринка в Петербурге. Мы решили объединиться, проехать с лучшими спектаклями по России друг другу навстречу и встретиться где-нибудь в середине нашего пути. Я думаю, что эта акция нужна не столько нашим театрам, сколько России.
Итоги, 20 января 2004 года
Екатерина Андраго
21.01.2004
Подробнее
Юрий СОЛОМИН: МЫ ТРАДИЦИОНАЛИСТЫ В рабочем кабинете Юрия Соломина - запахи гримерной. Полного описания им не дашь, как ни старайся, хоть эманации театра и до меня миллион раз описывали. Важно другое - то, что мистическим образом подчиняешься им, едва
Юрий СОЛОМИН: МЫ ТРАДИЦИОНАЛИСТЫ
В рабочем кабинете Юрия Соломина - запахи гримерной. Полного описания им не дашь, как ни старайся, хоть эманации театра и до меня миллион раз описывали. Важно другое - то, что мистическим образом подчиняешься им, едва вошел, а тут еще портреты великих актеров Малого - сама его история.
В рабочем кабинете Юрия Соломина - запахи гримерной. Полного описания им не дашь, как ни старайся, хоть эманации театра и до меня миллион раз описывали. Важно другое - то, что мистическим образом подчиняешься им, едва вошел, а тут еще портреты великих актеров Малого - сама его история.
Юрий СОЛОМИН: МЫ ТРАДИЦИОНАЛИСТЫ
В рабочем кабинете Юрия Соломина - запахи гримерной. Полного описания им не дашь, как ни старайся, хоть эманации театра и до меня миллион раз описывали. Важно другое - то, что мистическим образом подчиняешься им, едва вошел, а тут еще портреты великих актеров Малого - сама его история.
Придти с вопросами к Соломину хотелось давно - и тем настойчивей, чем жестче заговор молчания, которым окружен театр в последние годы. То ли по нерадению нынешних попечителей отечественной культуры, то ли нарочито. Не слышно ничего о первом отечественном драматическом театре и будто бы даже не видно стало - словно на него некий Копперфильд шапку-невидимку накинул. Ни по радио, ни по ТВ… И подумается иной раз не без грусти, что только очередной уход из жизни или поминовение кого-либо из плеяды великих «щепкинцев» - словно вспышка «cверхновой» - напомнит современнику, приученному ощущать культурное пространство посредством телетолчков и теленапоминаний, что не только авангардизм и постмодернизм суть управители и кумиры на театре…
Потому и хотелось узнать о жизни Малого театра из первых уст - у Юрия Мефодьевича Соломина, художественного руководителя Малого театра, для многих в одном лице и «адъютанта его превосходительства», и «капитана» из «Дерсу Узала», и экс-министра культуры…
- Юрий Мефодьевич, истинно ли то, что театр служит воспитанию чувств и смягчению нравов? Что за многие годы Вашей работы в театре побуждало усомниться в этом его высоком назначении и что все же возвращало к вере в эту возможность?
Юрий Соломин. То, что театр по природе своей призван служить воспитанию нравов, естественно и неоспоримо. Ведь театр - это прежде всего литература, и если брать по большому счету, то литература избранная, в основном классическая. Особенно в последние годы, когда мы стали несколько свободней в подборе репертуара, все больше стали обращаться к классике. Частично и по той причине, конечно, что нет современной драматургии. Она будет, она переживает какой-то кризис, в том числе и потому, что сейчас сильно развивается антреприза. Антреприза стала развиваться и дала возможность развиваться современным произведениям, но по типу заимствованным с Запада. Это очень удобно, там театры небольшие, спектакль ставится силами двух-трех актеров, которые везут его на гастроли…
У нас в России все-таки репертуарный театр, и нашему репертуарному театру завидует весь Запад. Потому что это стабильность труппы, это вообще стабильность театра - даже в случае не очень удачной режиссуры. Я скажу так: нет ни одного театра в России, где не было бы одного-двух очень хороших актеров. Даже в самой глубинке. А раз есть такие актеры (а я уверен, что их больше), то существует и театр.
- Так антреприза мешает нашему театру?
Юрий Соломин. Нет, она в общем не мешает. И это нормальное явление - антреприза, только ведь мы всегда делаем перебор. Я считаю, что у нас сейчас с антрепризой перебор, хотя в самые последние годы она и стала несколько солидней.
- Идет ли речь о стихийном процессе - или же оно требует вмешательства властной руки, какого-то регулирования?
Юрий Соломин. Вмешательство властной руки вообще нежелательно нигде. Но контроль, я считаю, должен быть. Это рыночная экономика, это частное производство, и ходит зритель - значит делают, не ходит - не будут делать. Но в последние годы антреприза стала все же качественной, потому что помимо актеров появилась хорошая режиссура, стали делать хорошие декорации - и так далее. А в первые годы это был просто шабаш. И возвращаясь к заданному вами вопросу… что бы там ни утверждали иные, театр все же несет воспитательные задачи. Боюсь неточно процитировать, но, кажется, Островский Александр Николаевич говорил, что без театра нет нации. Если коротко эти слова истолковать, то театр - это язык, театр - это смысл, идеи, драматургия, писатель, театр - это художники, театр - это музыка. И в общем набирается очень много таких компонентов, без которых общество не может существовать.
Как ни странно, только в последнее время об этом заговорили, а я говорю об этом уже лет десять… Столько говорили о том, что мы вот будем делать то и это, обучать менеджменту, организовывать банки и корпорации - и тем поднимем экономику. Но экономику поднять можно только культурой, образованием, медициной и наукой. Без этих четырех китов об экономике можете забыть.
- Похоже, мы естественным образом приближаемся к вопросу о вашем пребывании в высоких правительственных сферах в начале 90-х. С чем связан и что значит в Вашей жизни период, когда вы были министром культуры? Было ли в уходе из правительства больше облегчения или огорчения? Удалось ли в тот период чем-то помочь отечественной культуре? Молодежной культуре?
Юрий Соломин. Я с удовольствием работал в тот период. Теперь я уже точно могу сказать, что сделано кое-что в самый сложный момент, когда оно только-только формировалось. С другой стороны, когда уже стали появляться неадекватные взаимоотношения, меня уже там не стало. В политических интригах я не участвую, это моя позиция. А то, что я делал свою работу профессионально, это однозначно, и многое работает и по сегодняшний день.
- В ряду театров России Малый стоит особо - в статусе хранителя традиций русской драмы. Это просто или трудно - быть хранителем традиций? Какие задачи это ставит перед худруком, перед режиссерами и актерами?
Юрий Соломин. Вопрос это очень большой, обширный и, кстати, очень нужный. Ведь традиции можно понимать по-разному. К сожалению большому, наши традиции русского театра, которые чтут во всем мире (достаточно назвать наших великих авторов - Островского, Чехова, пьесы которых не сходят со сцен всего мира), отступают под натиском эпохи форсмажоров. Но та театральная школа, которая возникла в России… в XIX-ом веке, в конце XIX-го и в XX-ом… это уважаемая школа традиционного русского театра. А слово традиции можно произнести с разным отношением и с разной интонацией. Кому-то традиции русского театра не нравятся, и они хотят выхватить оттуда, вытянуть что-то такое, что говорит, что эти традиции плохи. Но этот номер пока не удается, хотя мы чувствуем - и особенно в Малом театре… вы, должно быть, тоже заметили, что не очень он рекламируется, не очень, так сказать, в «тусовках» подается, не очень он так далее и так далее…
Впрочем, мы и не настаиваем. Наша ниша в искусстве театра особая - Малый театр существует и в русском театральном деле, и вообще в мировом. Хотя потуги на то, чтобы эту нишу занять… (эту нишу уже никто не возьмет) или потуги поменять ее существуют.
Могут назвать нас русофилами, националистами... ничего подобного. Мы традиционалисты, сохраняющие традиционную русскую культуру в театре. И театральная школа Малого театра, наше театральное училище имени Щепкина, воспитала почти все национальные театры республик, которые теперь стали независимыми странами. Нет такой республики, где бы не работали выпускники училища имени Щепкина в национальных студиях. Я сам выпустил киргизскую студию, это была моя первая студия. Я получил ее из рук Виктора Ивановича Хохрякова. Я преподавал и до этого, но вот художественным руководителем студии был тогда в первый раз. И я вспоминаю их с большим удовольствием, и они, кстати, вспоминают. Многие работают в театрах, стали ведущими актерами, снимаются в кино, даже политиками стали. Когда был юбилей нашего училища, мне было очень радостно, что эти ребята - и артисты, и уже народные, в том числе и видные политические деятели - приехали поздравить нашу школу с юбилеем (195 лет было). И я был удостоен звания народного артиста Киргизстана. И это, я считаю, не мне награда, а русской театральной школе. В Киргизии мои ученики работают так, как их научил работать я. А я работаю так, как меня учили мои учителя. Вера Николаевна Пашенная, например. А Вера Николаевна Пашенная была любимой ученицей Ленского Александра Павловича, потрет которого висит у меня в рабочем кабинете, первого русского режиссера-педагога, который воспитал Остужева, ту же Пашенную, Рыжову. Достаточно этих трех фамилий, чтобы понять, что это был за человек.
Тут на одном высоком собрании недавно стали говорить, что режиссурой стали у нас заниматься в 1903 или 1905 году (имея в виду Станиславского), я напомнил, что русский театр существует с 1756 года. История отсчитывает начало русского профессионального театра с издания указа императрицы Елизаветы в 1756 о создании профессионального театра, который стал субсидироваться государством. Он назывался императорским театром. Отсюда и идет исчисление профессионального русского театра. А театральная школа возникла в 1809 году - при Малом театре. Она готовила в Большой и Малый театры.
- И что же - не было деления на оперных певцов и драматических актеров?
Юрий Соломин. Тогда ведь была в фаворе так называемая комическая опера, балет. Драма существовала, но не в таком масштабе, как впоследствии. Там отбирали детей, в том числе и из крепостных, готовили их с шести-семи лет. Готовили их для оперы, для балета, для драмы, - для всего. А драматическая школа отпочковалась потом.
В общем традиции - дело большое и серьезное. И жалко, когда то великое творческое начало, что сопутствовало становлению российского театра, замалчивается или не находит должного проникновения в сознание наших с вами современников. Я не скрываю, что обижен, я просто оскорблен за свой коллектив тем, что юбилей театра не нашел должного отражения на телевидении и вообще в СМИ. Нам не дали времени. Какие-то каналы сказали, что им это не очень интересно… А вот народу интересно. Нас завалили письмами. Один телеканал нашелся - дали сюжет о нас… тогда как канал «Культура», как и российский канал, который давал нам обещания, просто нас подвели. Я бы даже назвал это больше, чем подвели…
- Возможно, это «заговор молчания», но стоит ли огорчаться, ведь народ любит Малый театр без напоминаний, сами сказали, не забывает. Значит и помимо традиций есть за что… Известно, что Вы приступили к репетициям «Трех сестер». Несколько лет тому назад я смотрел эту чеховскую пьесу во МХАТе в ефремовской постановке - и решил, что это абсолют, ничего лучше в театре еще не видел. Хотя вообще к восторгам не склонен. А тут испытал что-то вроде потрясения. Идеальная режиссура, идеальные мизансцены, идеальная сценография, совершенная игра актеров - признанных, известных всей стране. Не говоря уже о чеховской драматургии… И когда мне сказали, что Юрий Соломин ставит «Трех сестер» в Малом театре, усомнился - неужели можно сделать лучше… Должно быть, это довольно непросто - создать рядом с тем, что есть во МХАТе, еще одно совершенство…
Юрий Соломин. Знаете, я никогда не стремлюсь кого-то удивить. И учу этому своих учеников и вообще молодых артистов. И сам никогда ни с кем не соревнуюсь. Все равно сделать так, как ты думаешь, как ты хочешь или так, как ты играешь… никто другой этого не сделает. Почему? Потому что все мы люди разные. Если ты будешь стремиться удивить, победить, показать, что ты лучше, то напрасно растратишь время и талант. Есть ли у меня какая-то режиссерская концепция? У меня нет какой-то концепции Чехова, но есть его драматургия. И это главное. Мне и самому очень нравится эта работа ушедшего от нас Олега Ефремова. Что ж, хорошо, когда признают совершенным то, что и в самом деле заслуживает высокой оценки. Да, «Три сестры» идут во МХАТе, в «Современнике» у Волчек, а теперь вот будут и у нас. Но совершенное многообразно, оно не конечно, и стремиться к нему - значит стремиться к бесконечному. А Чехов - он многомерен, полифоничен, он в полутонах, в недосказанностях. Пойдет ли к нам зритель, когда то же можно посмотреть на другой сцене? Думаю, что пойдет - и дай бог, долго будет идти. Вот «Царь Федор Иоаннович» в театре уже тридцать лет, а люди к нам идут. Им интересно испытать потрясения далеких эпох - попытаться разобраться, через какие коллизии развивались исторические судьбы России.
- Чехова уж очень любят ставить за границей. Возможно, потому что он экзистенционален как автор по сути. Ведь у него почти все имеет отношение к тому, что описывается в категориях «здесь и сейчас». Чехов и предвосхитил экзистенционализм в литературе, в частности, в драматургии. И вместе с тем Антон Палыч - стопроцентно русский писатель, и как таковой - не столько «созерцатель», сколько одержим идеей будущего, идеей совершенного. Вот и думаю - не загоняют ли они там «за бугром» (когда ставят на сцене) заключенные в чеховских пьесах объемы в некую бытийную плоскость, в анализ некой «патологии русского духа»?
Юрий Соломин. Чехова, конечно же, нельзя втиснуть в узкие рамки национального писателя. Он и национален, и наднационален. Чехов не живописует драму страстей, но мы чувствуем их тайное подспудное течение. Происходящее на сцене на первый взгляд инертно и банально, но захватывает и потрясает. Чехов интересен всему миру. И ставят его часто, порой очень интересно. Но и такое случается - недопонимают, перебарщивают, бывает, и до нелепого доходит. Иногда это происходит из-за неграмотной режиссуры, иногда - по причине общей неподготовленности к восприятию русской культуры. Ну да не беда, любая постановка чеховской пьесы - это шаг на пути к такому восприятию. Для нас же постановка любой из чеховских пьес - событие для театра, жизнь наполняется новым смыслом, появляются новые силы. Это и трудно, и радостно. Искусство, рожденное Чеховым, это большая новая эпоха. Это молодое искусство, оно и обращено было к молодежи начала двадцатого века.
- А что, по-вашему, драматический театр сейчас может предложить молодым?
Юрий Соломин. Для юношей и девушек прежних эпох классический театр значил очень много. Он воспитывал, занимался духовным строительством, побуждал к поиску нравственных ориентиров. Наконец, просто служил достойным способом развлечься. Конечно же, были и водевили, были и низкопробные пьески, шутовство и пошлятина, но это уже к классическому театру отношения не имело.
Сегодня души молодых дезориентированы иными соблазнами. Изобретены орудия влияния на сознание, многократно превышающие потенциал драматической сцены - и главным образом по степени воздействия на инстинкты. Но, как известно, не в силе бог, а в правде. А путь к ней неизбежно через классический театр пролегает.
Беседу вел Геннадий Старостенко
http://www.hrono.ru/text/2003/solom0311.html
В рабочем кабинете Юрия Соломина - запахи гримерной. Полного описания им не дашь, как ни старайся, хоть эманации театра и до меня миллион раз описывали. Важно другое - то, что мистическим образом подчиняешься им, едва вошел, а тут еще портреты великих актеров Малого - сама его история.
Придти с вопросами к Соломину хотелось давно - и тем настойчивей, чем жестче заговор молчания, которым окружен театр в последние годы. То ли по нерадению нынешних попечителей отечественной культуры, то ли нарочито. Не слышно ничего о первом отечественном драматическом театре и будто бы даже не видно стало - словно на него некий Копперфильд шапку-невидимку накинул. Ни по радио, ни по ТВ… И подумается иной раз не без грусти, что только очередной уход из жизни или поминовение кого-либо из плеяды великих «щепкинцев» - словно вспышка «cверхновой» - напомнит современнику, приученному ощущать культурное пространство посредством телетолчков и теленапоминаний, что не только авангардизм и постмодернизм суть управители и кумиры на театре…
Потому и хотелось узнать о жизни Малого театра из первых уст - у Юрия Мефодьевича Соломина, художественного руководителя Малого театра, для многих в одном лице и «адъютанта его превосходительства», и «капитана» из «Дерсу Узала», и экс-министра культуры…
- Юрий Мефодьевич, истинно ли то, что театр служит воспитанию чувств и смягчению нравов? Что за многие годы Вашей работы в театре побуждало усомниться в этом его высоком назначении и что все же возвращало к вере в эту возможность?
Юрий Соломин. То, что театр по природе своей призван служить воспитанию нравов, естественно и неоспоримо. Ведь театр - это прежде всего литература, и если брать по большому счету, то литература избранная, в основном классическая. Особенно в последние годы, когда мы стали несколько свободней в подборе репертуара, все больше стали обращаться к классике. Частично и по той причине, конечно, что нет современной драматургии. Она будет, она переживает какой-то кризис, в том числе и потому, что сейчас сильно развивается антреприза. Антреприза стала развиваться и дала возможность развиваться современным произведениям, но по типу заимствованным с Запада. Это очень удобно, там театры небольшие, спектакль ставится силами двух-трех актеров, которые везут его на гастроли…
У нас в России все-таки репертуарный театр, и нашему репертуарному театру завидует весь Запад. Потому что это стабильность труппы, это вообще стабильность театра - даже в случае не очень удачной режиссуры. Я скажу так: нет ни одного театра в России, где не было бы одного-двух очень хороших актеров. Даже в самой глубинке. А раз есть такие актеры (а я уверен, что их больше), то существует и театр.
- Так антреприза мешает нашему театру?
Юрий Соломин. Нет, она в общем не мешает. И это нормальное явление - антреприза, только ведь мы всегда делаем перебор. Я считаю, что у нас сейчас с антрепризой перебор, хотя в самые последние годы она и стала несколько солидней.
- Идет ли речь о стихийном процессе - или же оно требует вмешательства властной руки, какого-то регулирования?
Юрий Соломин. Вмешательство властной руки вообще нежелательно нигде. Но контроль, я считаю, должен быть. Это рыночная экономика, это частное производство, и ходит зритель - значит делают, не ходит - не будут делать. Но в последние годы антреприза стала все же качественной, потому что помимо актеров появилась хорошая режиссура, стали делать хорошие декорации - и так далее. А в первые годы это был просто шабаш. И возвращаясь к заданному вами вопросу… что бы там ни утверждали иные, театр все же несет воспитательные задачи. Боюсь неточно процитировать, но, кажется, Островский Александр Николаевич говорил, что без театра нет нации. Если коротко эти слова истолковать, то театр - это язык, театр - это смысл, идеи, драматургия, писатель, театр - это художники, театр - это музыка. И в общем набирается очень много таких компонентов, без которых общество не может существовать.
Как ни странно, только в последнее время об этом заговорили, а я говорю об этом уже лет десять… Столько говорили о том, что мы вот будем делать то и это, обучать менеджменту, организовывать банки и корпорации - и тем поднимем экономику. Но экономику поднять можно только культурой, образованием, медициной и наукой. Без этих четырех китов об экономике можете забыть.
- Похоже, мы естественным образом приближаемся к вопросу о вашем пребывании в высоких правительственных сферах в начале 90-х. С чем связан и что значит в Вашей жизни период, когда вы были министром культуры? Было ли в уходе из правительства больше облегчения или огорчения? Удалось ли в тот период чем-то помочь отечественной культуре? Молодежной культуре?
Юрий Соломин. Я с удовольствием работал в тот период. Теперь я уже точно могу сказать, что сделано кое-что в самый сложный момент, когда оно только-только формировалось. С другой стороны, когда уже стали появляться неадекватные взаимоотношения, меня уже там не стало. В политических интригах я не участвую, это моя позиция. А то, что я делал свою работу профессионально, это однозначно, и многое работает и по сегодняшний день.
- В ряду театров России Малый стоит особо - в статусе хранителя традиций русской драмы. Это просто или трудно - быть хранителем традиций? Какие задачи это ставит перед худруком, перед режиссерами и актерами?
Юрий Соломин. Вопрос это очень большой, обширный и, кстати, очень нужный. Ведь традиции можно понимать по-разному. К сожалению большому, наши традиции русского театра, которые чтут во всем мире (достаточно назвать наших великих авторов - Островского, Чехова, пьесы которых не сходят со сцен всего мира), отступают под натиском эпохи форсмажоров. Но та театральная школа, которая возникла в России… в XIX-ом веке, в конце XIX-го и в XX-ом… это уважаемая школа традиционного русского театра. А слово традиции можно произнести с разным отношением и с разной интонацией. Кому-то традиции русского театра не нравятся, и они хотят выхватить оттуда, вытянуть что-то такое, что говорит, что эти традиции плохи. Но этот номер пока не удается, хотя мы чувствуем - и особенно в Малом театре… вы, должно быть, тоже заметили, что не очень он рекламируется, не очень, так сказать, в «тусовках» подается, не очень он так далее и так далее…
Впрочем, мы и не настаиваем. Наша ниша в искусстве театра особая - Малый театр существует и в русском театральном деле, и вообще в мировом. Хотя потуги на то, чтобы эту нишу занять… (эту нишу уже никто не возьмет) или потуги поменять ее существуют.
Могут назвать нас русофилами, националистами... ничего подобного. Мы традиционалисты, сохраняющие традиционную русскую культуру в театре. И театральная школа Малого театра, наше театральное училище имени Щепкина, воспитала почти все национальные театры республик, которые теперь стали независимыми странами. Нет такой республики, где бы не работали выпускники училища имени Щепкина в национальных студиях. Я сам выпустил киргизскую студию, это была моя первая студия. Я получил ее из рук Виктора Ивановича Хохрякова. Я преподавал и до этого, но вот художественным руководителем студии был тогда в первый раз. И я вспоминаю их с большим удовольствием, и они, кстати, вспоминают. Многие работают в театрах, стали ведущими актерами, снимаются в кино, даже политиками стали. Когда был юбилей нашего училища, мне было очень радостно, что эти ребята - и артисты, и уже народные, в том числе и видные политические деятели - приехали поздравить нашу школу с юбилеем (195 лет было). И я был удостоен звания народного артиста Киргизстана. И это, я считаю, не мне награда, а русской театральной школе. В Киргизии мои ученики работают так, как их научил работать я. А я работаю так, как меня учили мои учителя. Вера Николаевна Пашенная, например. А Вера Николаевна Пашенная была любимой ученицей Ленского Александра Павловича, потрет которого висит у меня в рабочем кабинете, первого русского режиссера-педагога, который воспитал Остужева, ту же Пашенную, Рыжову. Достаточно этих трех фамилий, чтобы понять, что это был за человек.
Тут на одном высоком собрании недавно стали говорить, что режиссурой стали у нас заниматься в 1903 или 1905 году (имея в виду Станиславского), я напомнил, что русский театр существует с 1756 года. История отсчитывает начало русского профессионального театра с издания указа императрицы Елизаветы в 1756 о создании профессионального театра, который стал субсидироваться государством. Он назывался императорским театром. Отсюда и идет исчисление профессионального русского театра. А театральная школа возникла в 1809 году - при Малом театре. Она готовила в Большой и Малый театры.
- И что же - не было деления на оперных певцов и драматических актеров?
Юрий Соломин. Тогда ведь была в фаворе так называемая комическая опера, балет. Драма существовала, но не в таком масштабе, как впоследствии. Там отбирали детей, в том числе и из крепостных, готовили их с шести-семи лет. Готовили их для оперы, для балета, для драмы, - для всего. А драматическая школа отпочковалась потом.
В общем традиции - дело большое и серьезное. И жалко, когда то великое творческое начало, что сопутствовало становлению российского театра, замалчивается или не находит должного проникновения в сознание наших с вами современников. Я не скрываю, что обижен, я просто оскорблен за свой коллектив тем, что юбилей театра не нашел должного отражения на телевидении и вообще в СМИ. Нам не дали времени. Какие-то каналы сказали, что им это не очень интересно… А вот народу интересно. Нас завалили письмами. Один телеканал нашелся - дали сюжет о нас… тогда как канал «Культура», как и российский канал, который давал нам обещания, просто нас подвели. Я бы даже назвал это больше, чем подвели…
- Возможно, это «заговор молчания», но стоит ли огорчаться, ведь народ любит Малый театр без напоминаний, сами сказали, не забывает. Значит и помимо традиций есть за что… Известно, что Вы приступили к репетициям «Трех сестер». Несколько лет тому назад я смотрел эту чеховскую пьесу во МХАТе в ефремовской постановке - и решил, что это абсолют, ничего лучше в театре еще не видел. Хотя вообще к восторгам не склонен. А тут испытал что-то вроде потрясения. Идеальная режиссура, идеальные мизансцены, идеальная сценография, совершенная игра актеров - признанных, известных всей стране. Не говоря уже о чеховской драматургии… И когда мне сказали, что Юрий Соломин ставит «Трех сестер» в Малом театре, усомнился - неужели можно сделать лучше… Должно быть, это довольно непросто - создать рядом с тем, что есть во МХАТе, еще одно совершенство…
Юрий Соломин. Знаете, я никогда не стремлюсь кого-то удивить. И учу этому своих учеников и вообще молодых артистов. И сам никогда ни с кем не соревнуюсь. Все равно сделать так, как ты думаешь, как ты хочешь или так, как ты играешь… никто другой этого не сделает. Почему? Потому что все мы люди разные. Если ты будешь стремиться удивить, победить, показать, что ты лучше, то напрасно растратишь время и талант. Есть ли у меня какая-то режиссерская концепция? У меня нет какой-то концепции Чехова, но есть его драматургия. И это главное. Мне и самому очень нравится эта работа ушедшего от нас Олега Ефремова. Что ж, хорошо, когда признают совершенным то, что и в самом деле заслуживает высокой оценки. Да, «Три сестры» идут во МХАТе, в «Современнике» у Волчек, а теперь вот будут и у нас. Но совершенное многообразно, оно не конечно, и стремиться к нему - значит стремиться к бесконечному. А Чехов - он многомерен, полифоничен, он в полутонах, в недосказанностях. Пойдет ли к нам зритель, когда то же можно посмотреть на другой сцене? Думаю, что пойдет - и дай бог, долго будет идти. Вот «Царь Федор Иоаннович» в театре уже тридцать лет, а люди к нам идут. Им интересно испытать потрясения далеких эпох - попытаться разобраться, через какие коллизии развивались исторические судьбы России.
- Чехова уж очень любят ставить за границей. Возможно, потому что он экзистенционален как автор по сути. Ведь у него почти все имеет отношение к тому, что описывается в категориях «здесь и сейчас». Чехов и предвосхитил экзистенционализм в литературе, в частности, в драматургии. И вместе с тем Антон Палыч - стопроцентно русский писатель, и как таковой - не столько «созерцатель», сколько одержим идеей будущего, идеей совершенного. Вот и думаю - не загоняют ли они там «за бугром» (когда ставят на сцене) заключенные в чеховских пьесах объемы в некую бытийную плоскость, в анализ некой «патологии русского духа»?
Юрий Соломин. Чехова, конечно же, нельзя втиснуть в узкие рамки национального писателя. Он и национален, и наднационален. Чехов не живописует драму страстей, но мы чувствуем их тайное подспудное течение. Происходящее на сцене на первый взгляд инертно и банально, но захватывает и потрясает. Чехов интересен всему миру. И ставят его часто, порой очень интересно. Но и такое случается - недопонимают, перебарщивают, бывает, и до нелепого доходит. Иногда это происходит из-за неграмотной режиссуры, иногда - по причине общей неподготовленности к восприятию русской культуры. Ну да не беда, любая постановка чеховской пьесы - это шаг на пути к такому восприятию. Для нас же постановка любой из чеховских пьес - событие для театра, жизнь наполняется новым смыслом, появляются новые силы. Это и трудно, и радостно. Искусство, рожденное Чеховым, это большая новая эпоха. Это молодое искусство, оно и обращено было к молодежи начала двадцатого века.
- А что, по-вашему, драматический театр сейчас может предложить молодым?
Юрий Соломин. Для юношей и девушек прежних эпох классический театр значил очень много. Он воспитывал, занимался духовным строительством, побуждал к поиску нравственных ориентиров. Наконец, просто служил достойным способом развлечься. Конечно же, были и водевили, были и низкопробные пьески, шутовство и пошлятина, но это уже к классическому театру отношения не имело.
Сегодня души молодых дезориентированы иными соблазнами. Изобретены орудия влияния на сознание, многократно превышающие потенциал драматической сцены - и главным образом по степени воздействия на инстинкты. Но, как известно, не в силе бог, а в правде. А путь к ней неизбежно через классический театр пролегает.
Беседу вел Геннадий Старостенко
http://www.hrono.ru/text/2003/solom0311.html
18.01.2004
Подробнее
Юрий Соломин: История болезни Сегодня мы публикуем самую тревожную часть его рассказа. Многие знают, наверное, что летом на съемках чеховской «Чайки» знаменитому актеру стало плохо
Юрий Соломин: История болезни
Сегодня мы публикуем самую тревожную часть его рассказа. Многие знают, наверное, что летом на съемках чеховской «Чайки» знаменитому актеру стало плохо
Сегодня мы публикуем самую тревожную часть его рассказа. Многие знают, наверное, что летом на съемках чеховской «Чайки» знаменитому актеру стало плохо
Юрий Соломин: История болезни
Сегодня мы публикуем самую тревожную часть его рассказа. Многие знают, наверное, что летом на съемках чеховской «Чайки» знаменитому актеру стало плохо, и его срочно госпитализировали, а потом оперировали. До нашей сегодняшней публикации в СМИ появлялись лишь догадки и домыслы по поводу случившегося. Теперь у наших читателей появилась возможность узнать все из первых рук...
NewsInfo: Юрий Мефодьевич, не могу не спросить о том, что тревожило всех нас, начиная с лета. Как писала пресса, вас увезли со съемок «Чайки» в тяжелом состоянии. Что случилось, и как вы чувствуете себя сейчас?
Юрий Соломин: Я чувствую себя хорошо. А тогда все было сложно, я даже не думал, что это было настолько серьезно. Я очень благодарен всем тем, кто поддержал меня тогда. Хотя мне очень не понравилась волна, которая поднялась в прессе в те дни. Доходило даже до того, что репортеры прорывались ко мне и фотографировали через дверь… Наверное, деньги зарабатывали. Но в целом я был потрясен вниманием людей, зрителей. На улицах до сих пор спрашивают о здоровье. Это очень дорогого стоит… А тогда, повторяю, было непросто: мне надо было срочно оперироваться. Решили делать это в Италии, хотя и здешние врачи сделали все, что могли. Я очень благодарен также людям из съемочной группы фильма «Московская сага», которые мне очень помогли тогда. И МИДу, который сделал визу за четыре дня. А когда мы с женой прилетели в Милан и не знали поначалу, куда податься, то первые слова, которые я услышал, были на чисто русском языке: «Юрий Мефодьевич, здравствуйте!» Оказалось, что в клинике, где мне предстояло оперироваться, работают двое русских врачей - Игорь и Борис. Кстати, - оба из Новосибирска, почти земляки. Один из них меня встречал. Их там очень ценят.
«Погрузили» в машину, привезли в прекрасную клинику в город Бергамо. Не могу забыть тех дней: на первый взгляд грозного, но на самом деле доброго хирурга г-на Рипассини, маму Игоря, которая готовила мне обеды, делала морковный сок! А какого класса там обслуживающий персонал! Ко мне обычно и в наших больницах относятся неплохо, но там был просто класс. Тем боле, что они не знали, кто я такой. В течение нескольких дней заходили в палату через каждые двадцать минут! Ночью даже с фонариком. И Игорь с Борисом каждый день приходили ко мне. Мы вспоминали Россию, общих знакомых. Но они - нет-нет, да пощупают пульс… Я был горд за то, что наших людей там так ценят. Они бы могли и здесь работать, но одному из них в нашей клинике, когда он что-то предложил, сказали: «Ух, ты какой, нет, это рано!» А в Италии его сразу же схватили с руками и ногами, когда он приехал на стажировку. Там оказалось «не рано».
NewsInfo:У вас много наград и званий. Как вы к ним относитесь?
Юрий Соломин: Нормально отношусь. Когда было празднование 175-летия театра, я попросил всех прийти на галапредставление в лучших костюмах и надеть все награды, полученные за годы работы в театре. И когда на генеральной репетиции открылся занавес, даже наши люди, сидевшие в зале ахнули. Все буквально горело! И я видел радость этих людей, которые по тридцать лет не надевали эти награды. А ведь это их биографии. И мы стараемся всегда отмечать юбилейные даты работы в театре: от 25 до 70 и далее лет! Представляете себе: 90 лет Евгению Валерьяновичу Самойлову и 60 с гаком лет творческой деятельности! Все эти люди - наше национальное достояние! Правда, можно было к почетным званиям давать еще что-нибудь, хотя бы какие-нибудь льготы…
NewsInfo:В вас нет-нет, да просыпается общественный деятель. Не жалеете, что ушли в свое время с должности министра культуры?
Юрий Соломин: Я никогда ни о чем не жалею. Ведь я тогда получил очень многое для своего развития, не получив, правда, никаких наград. (Смех). Но это, конечно, не важно. А важно то, что я до сих пор не испытываю стыда перед своими коллегами. Было сделано много такого, что вспоминается с радостью.
NewsInfo:В финале вернусь к вашему замечательному «музею». Почти полвека работать в одном месте - это не скучно? Не хочется поработать где-то на стороне?
Юрий Соломин: Пока я не испытываю желания куда-тo уйти. Хотя, было время: приглашали в другие театры. А сейчас - и в антрепризы. Но я никогда не предаю тех людей, с которыми работаю. Мы вместе с этими людьми выдержали многое, даже период неудач, когда нас щипали со всех сторон. Мы устояли и заняли свою нишу. А самое главное: это мой дом. Я пришел сюда в 18 лет.
Беседовала Татьяна Ломме
2004-01-14 20:54
http://www.newsinfo.ru/?a=radio&sa=view_new&id=45560&date=2004-01-14
Сегодня мы публикуем самую тревожную часть его рассказа. Многие знают, наверное, что летом на съемках чеховской «Чайки» знаменитому актеру стало плохо, и его срочно госпитализировали, а потом оперировали. До нашей сегодняшней публикации в СМИ появлялись лишь догадки и домыслы по поводу случившегося. Теперь у наших читателей появилась возможность узнать все из первых рук...
NewsInfo: Юрий Мефодьевич, не могу не спросить о том, что тревожило всех нас, начиная с лета. Как писала пресса, вас увезли со съемок «Чайки» в тяжелом состоянии. Что случилось, и как вы чувствуете себя сейчас?
Юрий Соломин: Я чувствую себя хорошо. А тогда все было сложно, я даже не думал, что это было настолько серьезно. Я очень благодарен всем тем, кто поддержал меня тогда. Хотя мне очень не понравилась волна, которая поднялась в прессе в те дни. Доходило даже до того, что репортеры прорывались ко мне и фотографировали через дверь… Наверное, деньги зарабатывали. Но в целом я был потрясен вниманием людей, зрителей. На улицах до сих пор спрашивают о здоровье. Это очень дорогого стоит… А тогда, повторяю, было непросто: мне надо было срочно оперироваться. Решили делать это в Италии, хотя и здешние врачи сделали все, что могли. Я очень благодарен также людям из съемочной группы фильма «Московская сага», которые мне очень помогли тогда. И МИДу, который сделал визу за четыре дня. А когда мы с женой прилетели в Милан и не знали поначалу, куда податься, то первые слова, которые я услышал, были на чисто русском языке: «Юрий Мефодьевич, здравствуйте!» Оказалось, что в клинике, где мне предстояло оперироваться, работают двое русских врачей - Игорь и Борис. Кстати, - оба из Новосибирска, почти земляки. Один из них меня встречал. Их там очень ценят.
«Погрузили» в машину, привезли в прекрасную клинику в город Бергамо. Не могу забыть тех дней: на первый взгляд грозного, но на самом деле доброго хирурга г-на Рипассини, маму Игоря, которая готовила мне обеды, делала морковный сок! А какого класса там обслуживающий персонал! Ко мне обычно и в наших больницах относятся неплохо, но там был просто класс. Тем боле, что они не знали, кто я такой. В течение нескольких дней заходили в палату через каждые двадцать минут! Ночью даже с фонариком. И Игорь с Борисом каждый день приходили ко мне. Мы вспоминали Россию, общих знакомых. Но они - нет-нет, да пощупают пульс… Я был горд за то, что наших людей там так ценят. Они бы могли и здесь работать, но одному из них в нашей клинике, когда он что-то предложил, сказали: «Ух, ты какой, нет, это рано!» А в Италии его сразу же схватили с руками и ногами, когда он приехал на стажировку. Там оказалось «не рано».
NewsInfo:У вас много наград и званий. Как вы к ним относитесь?
Юрий Соломин: Нормально отношусь. Когда было празднование 175-летия театра, я попросил всех прийти на галапредставление в лучших костюмах и надеть все награды, полученные за годы работы в театре. И когда на генеральной репетиции открылся занавес, даже наши люди, сидевшие в зале ахнули. Все буквально горело! И я видел радость этих людей, которые по тридцать лет не надевали эти награды. А ведь это их биографии. И мы стараемся всегда отмечать юбилейные даты работы в театре: от 25 до 70 и далее лет! Представляете себе: 90 лет Евгению Валерьяновичу Самойлову и 60 с гаком лет творческой деятельности! Все эти люди - наше национальное достояние! Правда, можно было к почетным званиям давать еще что-нибудь, хотя бы какие-нибудь льготы…
NewsInfo:В вас нет-нет, да просыпается общественный деятель. Не жалеете, что ушли в свое время с должности министра культуры?
Юрий Соломин: Я никогда ни о чем не жалею. Ведь я тогда получил очень многое для своего развития, не получив, правда, никаких наград. (Смех). Но это, конечно, не важно. А важно то, что я до сих пор не испытываю стыда перед своими коллегами. Было сделано много такого, что вспоминается с радостью.
NewsInfo:В финале вернусь к вашему замечательному «музею». Почти полвека работать в одном месте - это не скучно? Не хочется поработать где-то на стороне?
Юрий Соломин: Пока я не испытываю желания куда-тo уйти. Хотя, было время: приглашали в другие театры. А сейчас - и в антрепризы. Но я никогда не предаю тех людей, с которыми работаю. Мы вместе с этими людьми выдержали многое, даже период неудач, когда нас щипали со всех сторон. Мы устояли и заняли свою нишу. А самое главное: это мой дом. Я пришел сюда в 18 лет.
Беседовала Татьяна Ломме
2004-01-14 20:54
http://www.newsinfo.ru/?a=radio&sa=view_new&id=45560&date=2004-01-14
17.01.2004
Подробнее
Власть имущие могли бы нам помочь… Сегодня – продолжение рассказа, в котором Юрий Соломин предстает перед читателями в образе художественного руководителя старейшего московского театра…
Власть имущие могли бы нам помочь…
Сегодня – продолжение рассказа, в котором Юрий Соломин предстает перед читателями в образе художественного руководителя старейшего московского театра…
Сегодня – продолжение рассказа, в котором Юрий Соломин предстает перед читателями в образе художественного руководителя старейшего московского театра…
Власть имущие могли бы нам помочь…
Сегодня – продолжение рассказа, в котором Юрий Соломин предстает перед читателями в образе художественного руководителя старейшего московского театра…
NewsInfo: Юрий Мефодьевич, вас функции художественного руководителя не «заедают»?
Юрий Соломин: Нет, просто сейчас осложнилась ситуация. Надо думать не только о проблемах искусства, но и о быте актеров. Хочется взять молодого человека в труппу, а он оказывается из провинции. Мало того, еще из «простой» семьи, папа и мама квартиру не купят. А нынче это почти единственный вариант остаться жить и работать в Москве. Так что, приходится выкручиваться. Думаем и об экономической стороне, и я c гордостью говорю, что наши сотрудники получают вторую зарплату, которую платит театр.
NewsInfo: У вас есть хороший спонсор?
Юрий Соломин: Нет.
NewsInfo: В таком случае, откуда «дровишки»?
Юрий Соломин: Мы работаем.
NewsInfo: Практикуете ли вы «показ лица» в больших кабинетах для выбивания денег или других благ?
Юрий Соломин: Лет пять назад это практиковалось. Но с каждым годом я понимал, что, хотя в лицо мне не скажут «нет», но при этом никто ничего не сделает. Хотя власть имущие могли бы, например, в юбилей театра помочь квартирами. Но этого не происходит. Единственное, о чем мы можем просить: продать квартиру по государственной цене, как это практикуется в отношении некоторых министров или депутатов. И это получается очень редко. Пока в нашей стране не дошли до понимания того, что экономику можно возродить только при наличии здорового, образованного и культурного человека. Тогда молодежь не будет чесать в затылке, отвечая на вопрос, кто победил в Великой Отечественной войне. И Малый театр чувствует свою миссию. Я горжусь, вспоминая, как нас с восторгом принимали во Франции. Были аншлаги, причем, приходили не только русские эмигранты, но и французы. У меня даже сохранилась видеопленка… Играли мы и в Германии, и в Израиле, и в Югославии. Скоро в четвертый раз за десять лет поедем в Японию. Они ведь люди практичные, сами приезжают и отбирают, что им нравится. А сейчас даже «заказали» «Три сестры» Чехова.
NewsInfo: Но вы, наверное, взялись за Чехова не только по просьбе японцев?
Юрий Соломин: Нет, конечно. Здесь наши желания совпали. В Малом театре шли все пьесы Антона Павловича, даже маленькие, одноактные. Осталась самая трудная – «Три сестры». Мы всё подбирались к ней, а тут вдруг японцы сказали: «Давайте!» Вот мы и «даём». (Смех).
NewsInfo: Вы – абсолютно чеховский актер, я ожидал, что сыграете Вершинина. Но в распределении ролей вашей фамилии нет. Почему?
Юрий Соломин: Во-первых, для этой роли я уже подхожу по возрасту. Не говоря уже о том, что я вообще себя в ней не вижу. Кроме того, я же начальник, нельзя под себя грести. Не могу же я играть в каждой премьере. Поэтому я для себя решил: одна роль раз в два года. Нельзя сыграть все, что хочется. Кроме того, у нас много хороших актеров.
NewsInfo: А как вам играется в своих спектаклях?
Юрий Соломин: Я попробовал это делать в «Чайке» и в последнем водевиле «Таинственный ящик». Это очень трудное дело. Но поскольку этот водевиль жил во мне 25 лет, я решился в нем сыграть. Тридцать с лишним лет назад мы планировали его поставить, причем играть вместе с «Пучиной», как это было принято в русском театре: драма и водевиль в один вечер. Не вышло. Потом я поставил его в училище. И тогда увидел, что это – тема! Тема, которая актуальна всегда – о судьбе актера. Мы решили его поставить еще и потому, что у нас в театре есть замечательный оркестр – единственный камерный оркестр в драматическом театре, который сохранился со времен создания Малого театра. Мне хотелось, чтобы он зазвучал. И он-таки зазвучал! Более того, он стал главным действующим лицом спектакля.
Беседовала Татьяна Ломме
2004-01-12 00:14
http://www.newsinfo.ru/?a=radio&sa=view_new&id=45156&date=2004-01-12
Сегодня – продолжение рассказа, в котором Юрий Соломин предстает перед читателями в образе художественного руководителя старейшего московского театра…
NewsInfo: Юрий Мефодьевич, вас функции художественного руководителя не «заедают»?
Юрий Соломин: Нет, просто сейчас осложнилась ситуация. Надо думать не только о проблемах искусства, но и о быте актеров. Хочется взять молодого человека в труппу, а он оказывается из провинции. Мало того, еще из «простой» семьи, папа и мама квартиру не купят. А нынче это почти единственный вариант остаться жить и работать в Москве. Так что, приходится выкручиваться. Думаем и об экономической стороне, и я c гордостью говорю, что наши сотрудники получают вторую зарплату, которую платит театр.
NewsInfo: У вас есть хороший спонсор?
Юрий Соломин: Нет.
NewsInfo: В таком случае, откуда «дровишки»?
Юрий Соломин: Мы работаем.
NewsInfo: Практикуете ли вы «показ лица» в больших кабинетах для выбивания денег или других благ?
Юрий Соломин: Лет пять назад это практиковалось. Но с каждым годом я понимал, что, хотя в лицо мне не скажут «нет», но при этом никто ничего не сделает. Хотя власть имущие могли бы, например, в юбилей театра помочь квартирами. Но этого не происходит. Единственное, о чем мы можем просить: продать квартиру по государственной цене, как это практикуется в отношении некоторых министров или депутатов. И это получается очень редко. Пока в нашей стране не дошли до понимания того, что экономику можно возродить только при наличии здорового, образованного и культурного человека. Тогда молодежь не будет чесать в затылке, отвечая на вопрос, кто победил в Великой Отечественной войне. И Малый театр чувствует свою миссию. Я горжусь, вспоминая, как нас с восторгом принимали во Франции. Были аншлаги, причем, приходили не только русские эмигранты, но и французы. У меня даже сохранилась видеопленка… Играли мы и в Германии, и в Израиле, и в Югославии. Скоро в четвертый раз за десять лет поедем в Японию. Они ведь люди практичные, сами приезжают и отбирают, что им нравится. А сейчас даже «заказали» «Три сестры» Чехова.
NewsInfo: Но вы, наверное, взялись за Чехова не только по просьбе японцев?
Юрий Соломин: Нет, конечно. Здесь наши желания совпали. В Малом театре шли все пьесы Антона Павловича, даже маленькие, одноактные. Осталась самая трудная – «Три сестры». Мы всё подбирались к ней, а тут вдруг японцы сказали: «Давайте!» Вот мы и «даём». (Смех).
NewsInfo: Вы – абсолютно чеховский актер, я ожидал, что сыграете Вершинина. Но в распределении ролей вашей фамилии нет. Почему?
Юрий Соломин: Во-первых, для этой роли я уже подхожу по возрасту. Не говоря уже о том, что я вообще себя в ней не вижу. Кроме того, я же начальник, нельзя под себя грести. Не могу же я играть в каждой премьере. Поэтому я для себя решил: одна роль раз в два года. Нельзя сыграть все, что хочется. Кроме того, у нас много хороших актеров.
NewsInfo: А как вам играется в своих спектаклях?
Юрий Соломин: Я попробовал это делать в «Чайке» и в последнем водевиле «Таинственный ящик». Это очень трудное дело. Но поскольку этот водевиль жил во мне 25 лет, я решился в нем сыграть. Тридцать с лишним лет назад мы планировали его поставить, причем играть вместе с «Пучиной», как это было принято в русском театре: драма и водевиль в один вечер. Не вышло. Потом я поставил его в училище. И тогда увидел, что это – тема! Тема, которая актуальна всегда – о судьбе актера. Мы решили его поставить еще и потому, что у нас в театре есть замечательный оркестр – единственный камерный оркестр в драматическом театре, который сохранился со времен создания Малого театра. Мне хотелось, чтобы он зазвучал. И он-таки зазвучал! Более того, он стал главным действующим лицом спектакля.
Беседовала Татьяна Ломме
2004-01-12 00:14
http://www.newsinfo.ru/?a=radio&sa=view_new&id=45156&date=2004-01-12
16.01.2004
Подробнее
Музей - это звучит гордо! - Юрий Соломин о Малом театре В жизни Юрия Мефодьевича Соломина в последнее время хватало самых разных событий
Музей - это звучит гордо! - Юрий Соломин о Малом театре
В жизни Юрия Мефодьевича Соломина в последнее время хватало самых разных событий
В жизни Юрия Мефодьевича Соломина в последнее время хватало самых разных событий
Музей - это звучит гордо! - Юрий Соломин о Малом театре
В жизни Юрия Мефодьевича Соломина в последнее время хватало самых разных событий: летом в его постановке вышла премьера водевиля Таинственный ящик, замысел которого бродил в режиссере четверть века. А через некоторое время, прервав съемки чеховской Чайки, он был срочно госпитализирован и отправлен на операцию за границу. Сейчас, войдя в строй, он с удвоенной энергией взялся за постановку Трех сестер, которые в 2004 году поедут в Японию…
Юрий Соломин не очень-то расположен говорить о своих творческих достижениях, и все время «съезжает» на позиции художественного руководителя театра. Дай ему волю, он без устали стал бы говорить о коллегах, о нуждах театра, о молодежи. Порой в нем начинает говорить министр, в должности которого он поработал недолгое время на заре отечественной демократии. Как и любому недавно выздоровевшему человеку, ему, наверное, очень приятно слышать от людей о своей нынешней прекрасной форме. Но, ей-ей, в моих словах не было ни грана комплимента: любимый артист действительно выглядит помолодевшим лет на двадцать.
NewsInfo: Многие называют Малый театр музеем. Вас это не обижает? Не кажется ли вам, что «музейность» - это признак стагнации?
Юрий Соломин: Это - признак стабильности. Мы же уважительно относимся к тому, что англичане дотошно блюдут свои традиции. Например, их законности не одна сотня лет. Взять те же музеи: мы же не относимся к Третьяковке или Русскому музею скептически: а, дескать, рухлядь… Там ведь собраны шедевры! Также и в Малом театре: мы стараемся сохранить традиции, накопленные за две сотни лет. Разве это плохо, когда у народа есть традиции?! Как только нарушаются традиции, перестает существовать народ. Примеры, думаю, приводить не надо. Вот, например, когда-то у нас в стране отменили ёлки. Но народ, чтя свои тысячелетние традиции, продолжал праздновать Новый год с этим деревцем в доме. Поэтому, когда про Малый театр говорят - «музей», это меня не только не обижает, но и вызывает гордость за то, что мы сохраняем переданное нам нашими предшественниками. Вот, например, этот ковер: я уже пятьдесят лет в Малом (вместе с училищем), а он все лежит. А этот красавец-стол или кресла! Их выносили на сцену, когда Михаил Иванович Царев играл Чацкого! На них иногда спали студенты, но мы сохраняем эту мебель в идеальном состоянии.
NewsInfo: В той же Третьяковке наряду с Репиным и Суриковым есть и Кандинский и Малевич. В Малом театре возможен, например, «Черный квадрат»?
Юрий Соломин: Если это Малевич - да! Если «под Малевича» - нет! Подражание - это почти всегда плохо. Да, наряду с классиками есть и современные художники. Но, к сожалению, современная драматургия ориентирована, прежде всего, на антрепризу. На небольшие мобильные спектакли, которые укладываются в чемодан, с тремя-четырьмя артистами. А для «театров с колоннами», как нас иногда иронически величают, они не пишут.
NewsInfo: Рядом с вами в таком же «театре с колоннами» идут спектакли на злобу дня. Ведь на улице - терроризм, убийства, насилие, а в Малом - тишь да благодать: изысканная костюмная классика…
Юрий Соломин: Я не считаю, что «Коварство и любовь» Шиллера - тишь и благодать. Это - политический спектакль, драма отцов и детей. О молодежи, в конце концов! Разве не современен сюжет, когда сын ради любви к простой девушке пошел против отца- президента?! Там есть такая фраза: «Если ты меня не простишь, то я расскажу всем, как становятся президентами!» Поэтому у нас в зале много молодежи, хотя на сцене никто не раздевается. Но там любят, страдают и борются! А «Лес» Островского! Это же пьеса о «творческих работниках» (Смех). Об актерах, которые бьются и побеждают своим благородством! А разве не актуальны «экономические» пьесы Островского: те же «Волки и овцы» или «Свои люди - сочтемся»?! Когда люди смотрят «Дельца», то не верят, что это написал Бальзак. Потому что это - типичная структура МММ. (Смех). Нет, мы не в стороне! А то, что у нас не раздеваются на сцене… Так ведь ни Шиллер, ни Чехов не планировали раздевать своих персонажей. Мы за экологию в театре! Поверьте, плохого классики нам не оставили. Поэтому мы решили: пусть наша основная сцена будет только классической. Сейчас многие люди (и не только россияне) приходят в Малый театр учиться русскому языку. Во-первых, потому что наши актеры умеют хорошо говорить. А во-вторых, потому, что такие тексты, которые мы играем, можно произносить только хорошим языком. Я в этой связи вспоминаю своего учителя Веру Николаевну Пашенную, которая говорила: «Я заплатила рубль двадцать, и хочу все видеть, слышать и понимать!» Вот и все «заповеди» нашей школы.
NewsInfo: Иногда злые языки утверждают, что в Малом театре съедают режиссеров…
Юрий Соломин: Нет, хороших мы никогда не едим, а плохие - невкусные, их есть вредно! (Смех).
NewsInfo: Но, все же, положа руку на сердце, «главный хранитель музея» может прийти к молодому режиссеру и что-то твердо ему посоветовать?
Юрий Соломин: Да, это может быть. Дело в том, что эта сцена и этот зал не выдерживают примитивизма в оформлении. Вот, приезжали англичане и французы. У них там из декораций было всего две ступенечки, лестница да ширмочки. Это у нас «не работает». Нужно учитывать и архитектуру здания, и цветовую гамму.
NewsInfo: Юрий Мефодьевич, актерство вам, по-прежнему, - в радость, или все же уже чувствуется усталость?
Юрий Соломин: «Жизненная» усталость, конечно, есть. А актерской просто не может быть. Что говорить обо мне, когда на «актерский праздник» в «Горе от ума» выходят Самойлов, Еремеева, Панкова, которым, по их же словам, «за 87 и за 92»! Работают они классно, и творческой усталости у них нет. Наоборот, они всегда мягко интересуются: «Есть ли там что-нибудь для них в перспективе?» Николай Александрович Анненков, который в 100 лет вышел на сцену, заходил ко мне за два года до смерти и спрашивал: «Ты подумал о моей перспективе?»
(продолжение следует)
Беседовала Татьяна Ломме
2003-12-21 18:01
http://www.newsinfo.ru/?a=radio&sa=view_new&id=43146&date=2003-12-21
В жизни Юрия Мефодьевича Соломина в последнее время хватало самых разных событий: летом в его постановке вышла премьера водевиля Таинственный ящик, замысел которого бродил в режиссере четверть века. А через некоторое время, прервав съемки чеховской Чайки, он был срочно госпитализирован и отправлен на операцию за границу. Сейчас, войдя в строй, он с удвоенной энергией взялся за постановку Трех сестер, которые в 2004 году поедут в Японию…
Юрий Соломин не очень-то расположен говорить о своих творческих достижениях, и все время «съезжает» на позиции художественного руководителя театра. Дай ему волю, он без устали стал бы говорить о коллегах, о нуждах театра, о молодежи. Порой в нем начинает говорить министр, в должности которого он поработал недолгое время на заре отечественной демократии. Как и любому недавно выздоровевшему человеку, ему, наверное, очень приятно слышать от людей о своей нынешней прекрасной форме. Но, ей-ей, в моих словах не было ни грана комплимента: любимый артист действительно выглядит помолодевшим лет на двадцать.
NewsInfo: Многие называют Малый театр музеем. Вас это не обижает? Не кажется ли вам, что «музейность» - это признак стагнации?
Юрий Соломин: Это - признак стабильности. Мы же уважительно относимся к тому, что англичане дотошно блюдут свои традиции. Например, их законности не одна сотня лет. Взять те же музеи: мы же не относимся к Третьяковке или Русскому музею скептически: а, дескать, рухлядь… Там ведь собраны шедевры! Также и в Малом театре: мы стараемся сохранить традиции, накопленные за две сотни лет. Разве это плохо, когда у народа есть традиции?! Как только нарушаются традиции, перестает существовать народ. Примеры, думаю, приводить не надо. Вот, например, когда-то у нас в стране отменили ёлки. Но народ, чтя свои тысячелетние традиции, продолжал праздновать Новый год с этим деревцем в доме. Поэтому, когда про Малый театр говорят - «музей», это меня не только не обижает, но и вызывает гордость за то, что мы сохраняем переданное нам нашими предшественниками. Вот, например, этот ковер: я уже пятьдесят лет в Малом (вместе с училищем), а он все лежит. А этот красавец-стол или кресла! Их выносили на сцену, когда Михаил Иванович Царев играл Чацкого! На них иногда спали студенты, но мы сохраняем эту мебель в идеальном состоянии.
NewsInfo: В той же Третьяковке наряду с Репиным и Суриковым есть и Кандинский и Малевич. В Малом театре возможен, например, «Черный квадрат»?
Юрий Соломин: Если это Малевич - да! Если «под Малевича» - нет! Подражание - это почти всегда плохо. Да, наряду с классиками есть и современные художники. Но, к сожалению, современная драматургия ориентирована, прежде всего, на антрепризу. На небольшие мобильные спектакли, которые укладываются в чемодан, с тремя-четырьмя артистами. А для «театров с колоннами», как нас иногда иронически величают, они не пишут.
NewsInfo: Рядом с вами в таком же «театре с колоннами» идут спектакли на злобу дня. Ведь на улице - терроризм, убийства, насилие, а в Малом - тишь да благодать: изысканная костюмная классика…
Юрий Соломин: Я не считаю, что «Коварство и любовь» Шиллера - тишь и благодать. Это - политический спектакль, драма отцов и детей. О молодежи, в конце концов! Разве не современен сюжет, когда сын ради любви к простой девушке пошел против отца- президента?! Там есть такая фраза: «Если ты меня не простишь, то я расскажу всем, как становятся президентами!» Поэтому у нас в зале много молодежи, хотя на сцене никто не раздевается. Но там любят, страдают и борются! А «Лес» Островского! Это же пьеса о «творческих работниках» (Смех). Об актерах, которые бьются и побеждают своим благородством! А разве не актуальны «экономические» пьесы Островского: те же «Волки и овцы» или «Свои люди - сочтемся»?! Когда люди смотрят «Дельца», то не верят, что это написал Бальзак. Потому что это - типичная структура МММ. (Смех). Нет, мы не в стороне! А то, что у нас не раздеваются на сцене… Так ведь ни Шиллер, ни Чехов не планировали раздевать своих персонажей. Мы за экологию в театре! Поверьте, плохого классики нам не оставили. Поэтому мы решили: пусть наша основная сцена будет только классической. Сейчас многие люди (и не только россияне) приходят в Малый театр учиться русскому языку. Во-первых, потому что наши актеры умеют хорошо говорить. А во-вторых, потому, что такие тексты, которые мы играем, можно произносить только хорошим языком. Я в этой связи вспоминаю своего учителя Веру Николаевну Пашенную, которая говорила: «Я заплатила рубль двадцать, и хочу все видеть, слышать и понимать!» Вот и все «заповеди» нашей школы.
NewsInfo: Иногда злые языки утверждают, что в Малом театре съедают режиссеров…
Юрий Соломин: Нет, хороших мы никогда не едим, а плохие - невкусные, их есть вредно! (Смех).
NewsInfo: Но, все же, положа руку на сердце, «главный хранитель музея» может прийти к молодому режиссеру и что-то твердо ему посоветовать?
Юрий Соломин: Да, это может быть. Дело в том, что эта сцена и этот зал не выдерживают примитивизма в оформлении. Вот, приезжали англичане и французы. У них там из декораций было всего две ступенечки, лестница да ширмочки. Это у нас «не работает». Нужно учитывать и архитектуру здания, и цветовую гамму.
NewsInfo: Юрий Мефодьевич, актерство вам, по-прежнему, - в радость, или все же уже чувствуется усталость?
Юрий Соломин: «Жизненная» усталость, конечно, есть. А актерской просто не может быть. Что говорить обо мне, когда на «актерский праздник» в «Горе от ума» выходят Самойлов, Еремеева, Панкова, которым, по их же словам, «за 87 и за 92»! Работают они классно, и творческой усталости у них нет. Наоборот, они всегда мягко интересуются: «Есть ли там что-нибудь для них в перспективе?» Николай Александрович Анненков, который в 100 лет вышел на сцену, заходил ко мне за два года до смерти и спрашивал: «Ты подумал о моей перспективе?»
(продолжение следует)
Беседовала Татьяна Ломме
2003-12-21 18:01
http://www.newsinfo.ru/?a=radio&sa=view_new&id=43146&date=2003-12-21
15.01.2004
Подробнее
Москва увидит «Трех сестер» Юрия Соломина 16 января на сцене Малого театра произойдет событие, которое при любом результате будет вписано в историю театра: Юрий Соломин представит на суд публики свою версию «Трех сестер» Чехова.
Москва увидит «Трех сестер» Юрия Соломина
16 января на сцене Малого театра произойдет событие, которое при любом результате будет вписано в историю театра: Юрий Соломин представит на суд публики свою версию «Трех сестер» Чехова.
16 января на сцене Малого театра произойдет событие, которое при любом результате будет вписано в историю театра: Юрий Соломин представит на суд публики свою версию «Трех сестер» Чехова.
Москва увидит «Трех сестер» Юрия Соломина
16 января на сцене Малого театра произойдет событие, которое при любом результате будет вписано в историю театра: Юрий Соломин представит на суд публики свою версию «Трех сестер» Чехова. Это последняя из крупных чеховских пьес, которая еще не шла на этой сцене.
Не сразу пришел Малый театр к Чехову: многие корифеи театра — даже сама Мария Ермолова — отвергали сценические возможности его пьес. Это досадное недоразумение устранил лишь Борис Бабочкин, поставив в 1960 г. пьесу «Иванов». Через двадцать с лишним лет, в 1982 г., в Малом сыграли «Вишневый сад» в постановке Игоря Ильинского, потом были «Дядя Ваня», «Чайка», снова «Иванов». Все эти спектакли (кроме «Иванова», поставленного Виталием Соломиным) театр сохраняет в своем репертуаре. Для Юрия Соломина «Три сестры» — это не первое обращение к Чехову: постановка «Чайки» осуществлялась под его общим художественным руководством. В новом спектакле заняты актеры разных поколений: Охлупина, Пашкова, Андреева, Подгородинский, Жулин, Иванова, Клюквин, Ермаков, Марцевич. Художник-постановщик спектакля — Александр Глазунов, участвовавший в создании таких спектаклей, как «Волки и овцы», «Бешеные деньги», «Чайка» и другие. Музыкальное оформление выполнил Григорий Гоберник.
Премьерные спектакли состоятся 16, 23 и 30 января. Билеты можно приобрести в Web-кассе театра, а также в обычных кассах, которые работают в будни с 12:00 до 19:00, в выходные с 10:00 до 18:30.
Yтро.ru
http://www.utro.ru/news/2004/01/15/268420.shtml
16 января на сцене Малого театра произойдет событие, которое при любом результате будет вписано в историю театра: Юрий Соломин представит на суд публики свою версию «Трех сестер» Чехова. Это последняя из крупных чеховских пьес, которая еще не шла на этой сцене.
Не сразу пришел Малый театр к Чехову: многие корифеи театра — даже сама Мария Ермолова — отвергали сценические возможности его пьес. Это досадное недоразумение устранил лишь Борис Бабочкин, поставив в 1960 г. пьесу «Иванов». Через двадцать с лишним лет, в 1982 г., в Малом сыграли «Вишневый сад» в постановке Игоря Ильинского, потом были «Дядя Ваня», «Чайка», снова «Иванов». Все эти спектакли (кроме «Иванова», поставленного Виталием Соломиным) театр сохраняет в своем репертуаре. Для Юрия Соломина «Три сестры» — это не первое обращение к Чехову: постановка «Чайки» осуществлялась под его общим художественным руководством. В новом спектакле заняты актеры разных поколений: Охлупина, Пашкова, Андреева, Подгородинский, Жулин, Иванова, Клюквин, Ермаков, Марцевич. Художник-постановщик спектакля — Александр Глазунов, участвовавший в создании таких спектаклей, как «Волки и овцы», «Бешеные деньги», «Чайка» и другие. Музыкальное оформление выполнил Григорий Гоберник.
Премьерные спектакли состоятся 16, 23 и 30 января. Билеты можно приобрести в Web-кассе театра, а также в обычных кассах, которые работают в будни с 12:00 до 19:00, в выходные с 10:00 до 18:30.
Yтро.ru
http://www.utro.ru/news/2004/01/15/268420.shtml
01.01.2004
Подробнее
В МАЛОМ ТЕАТРЕ НАСТУПАЮТ «ТЯЖЕЛЫЕ ДНИ»
Малый театр нельзя назвать ни модным, ни культовым. Однако живет театр своей жизнью: премьеры идут одна за другой, собираются полные залы. И не мешает этому даже установка на классику, провозглашенная худруком Малого Юрием Соломиным. Скорее наоборот.
В МАЛОМ ТЕАТРЕ НАСТУПАЮТ «ТЯЖЕЛЫЕ ДНИ»
Малый театр нельзя назвать ни модным, ни культовым. Однако живет театр своей жизнью: премьеры идут одна за другой, собираются полные залы. И не мешает этому даже установка на классику, провозглашенная худруком Малого Юрием Соломиным. Скорее наоборот. Наелся народ разных однодневок и поделок поп-культуры, потянулся к вечным ценностям, к той самой классике. Иначе объяснить полнокровную жизнь этого театра нельзя. Сам театр, не изменяя своим принципам, обращается и к современной драматургии. Пример тому – недавняя блестящая постановка пьесы чешского драматурга И.Губача «Старый добрый ансамбль».
Конечно, Малый театр – это, прежде всего, «театр Островского». В его текущем репертуаре вы можете обнаружить девять пьес великого русского драматурга, и еще две готовятся к постановке (ближайшая премьера – «Тяжелые дни»). Есть в Малом одна примечательная традиция – сами актеры здесь ставят спектакли. Актерами- режиссерами были безумно популярные Игорь Ильинский и Борис Бабочкин, сейчас к режиссуре периодически обращается Эдуард Марцевич.
«Тяжелые дни» ставит и играет в спектакле главную роль человек, также являющийся частью этой традиции, — Александр Коршунов. Театр у Коршунова в крови, ведь он является продолжателем самой настоящей театральной династии. Посудите сами: дед – режиссер МХАТа Илья Судаков (именно его Булгаков вывел в «Театральном романе» под именем Фомы Стрижа), бабушка – актриса МХАТа Клавдия Еланская, отец – актер и директор Малого театра Виктор Коршунов, мама – худрук театра «Сфера» Екатерина Еланская. Дети Александра Коршунова – Степан и Клавдия – также играют на сцене Малого вместе с дедом и отцом. «Тяжелые дни» – это уже третья пьеса Островского, которая пойдет на сцене Малого в постановке А.Коршунова. При этом выбирает актер обычно вещи, которые ставятся редко и потому мало известны широкой публике: «Пучина», «Трудовой хлеб» (кстати, этот спектакль – камерный, тонкий и проникновенный – был выдвинут даже на «Золотую маску»). Несмотря на сильную занятость в текущем репертуаре и подготовкой премьеры, Александр Викторович любезно согласился побеседовать с корреспондентом «Yтра». Разговаривали мы с Коршуновым прямо в его гримерке перед спектаклем.
«Y»: Александр Викторович, сейчас вы работаете над «Тяжелыми днями» Островского. Расскажите, пожалуйста, немного о постановке.
Александр Коршунов: Ну, так особо не хочется ничего рассказывать, чтобы не забегать вперед. Дай Бог, чтобы мы закончили этот спектакль, чтобы он вышел и все было хорошо. Будем на это надеяться. Пьеса мне эта очень нравится. На афише, правда, появится совсем другое название — «День на день не приходится», но оно мне кажется тоже достаточно точным. Замена эта связана с моментом зрительского первоначального восприятия. Есть в этом необходимость потому, что само слово такое «тяжелое». Вот посмотрел у Даля, так там и «тяжелая женщина» – беременная, значит, «тяжелая рука», «тяжелый дух», «тяжелый характер», «тяжелое время» и т.д. Устали сейчас зрители. Людей, которые не знают этой пьесы, название Островского может насторожить и попросту отпугнуть. А на самом деле это комедия, «сцены из московской жизни» называет ее Островский. Лирические, лирико-комедийные сцены. Хочется, чтобы спектакль был легким и веселым, но, безусловно, как всегда у Островского, и поэтичным, и со смыслом. А смысл самого названия заключается в суеверном представлении о том, что понедельник, пятница — тяжелые дни, а вторник и суббота, предположим, легкие. И там этот мотив постоянно возникает: мол, не надо ничего затевать в понедельник — сразу возникают проблемы. Помимо такого буквального смысла, есть еще подспудный смысл, созвучный с нашим временем. Мы тоже иногда ощущаем эти тяжелые дни, дни особого напряжения, и каждый старается по-своему их преодолеть.
«Y»: На сайте Малого театра вывешено распределение ролей на водевиль «Свадьба! Свадьба! Свадьба!». Вам поручена роль Апломбова. Для большинства зрителей этот образ накрепко связан с Эрастом Гариным. Как вы с этим боретесь?
А.К.: Ну пока я еще не начал бороться. Мы только один раз встретились, открыли репетиции. Потом сделали перерыв. Виталий Николаевич Иванов, постановщик спектакля, ждет, когда исполнители освободятся, ждет и нашей премьеры. Поэтому непосредственным разбором, репетициями мы не занялись. Потом эта проблема, безусловно, будет. Еще в это надо влезть и разобраться. Я, честно говоря, не знаю, почему режиссер именно меня выбрал. Фильм, конечно, у всех на слуху и перед глазами – надо будет от него уйти, искать что-то свое.
«Y»: «Тяжелые дни» уже не за горами… А какое-нибудь название еще держите в голове? Горького не хотите что-нибудь поставить?
А.К.: Ну всегда что-то есть, только заранее я об этом предпочитаю не говорить. Горького очень люблю, так что все может быть... Тем более что начал я свои режиссерские пробы с пьесы Горького «Чудаки».
«Y»: Есть такое понятие, как «традиции Малого театра», в чем они заключаются для вас?
А.К.: Это достаточно сложный вопрос... Малый театр всегда славился своей труппой, актерским составом. Может, не на столько он знаменит своими режиссерами, своим реформаторством, сколько своей мощной труппой, сочностью, подлинностью и живостью существования на сцене. И особенно это касается пьес Островского, которые в Малом театре шли все. Может быть, одна из традиций, которую начинаешь понимать со временем, — это ощущение дома. Дома, в котором есть свои какие-то сложности, и споры, и всякое. Но все равно, есть это ощущение дома и какой-то защищенности от сиюминутных треволнений. Это очень важно. Театр великий, древний, наполнен какой-то колоссальной аурой всех бывших поколений. И, наверное, не случайно говорят, что без Малого театра не было бы и Художественного театра, который возник, реформировал театр, двигался вперед, много подытожил и резюмировал из того, что было накоплено. Сам Станиславский говорил, что учился у мастеров Малого театра. Это подлинно русский духовный театр.
«Y»: А в этой гримерке тоже своя аура? Здесь кто-нибудь из великих гримировался?
А.К.: Сильно великих и древних я тут не застал... Ну, вот за соседним столиком Владимир Алексеевич Дубровский гримируется, за другим Петр Данилович Складчиков, я третий. Тут еще четвертый столик стоял, за которым Борис Владимирович Клюев гримировался, потом он переместился на третий этаж. Говорят, что и Борцов когда-то в этой гримерной жил и что он ее очень любил, потому что она очень теплая. Тут в любой мороз хорошо.
«Y»: Одна из традиций Малого театра – бережное отношение к слову... Нет у вас ощущения, что уходит ясность слова со сцены?
А.К.: Может быть, есть, может, мы иногда и грешим где-то. Но это одна из важных традиций, в самом лучшем понимании, бережное отношение к слову. Потому что у Островского, Чехова ни одного случайного слова нет. Стараемся не отсебятничать, не добавлять ничего. Иногда удивляются, что звучит все прямо так, как и написано. И, действительно, звучит все очень современно, если каждое слово прожито изнутри актером. Важно разгадать и оправдать то, что написано, а не мусорить и добавлять. Отрезать я тоже не сторонник. Мы ничего не сокращали ни в «Пучине», ни в «Трудовом хлебе».
«Y»: А «Волки и овцы»?
А.К.: Ну, это не моя постановка. Виталий Иванов, я помню, исходил из того, что раньше в театре был совершенно иной темпоритм, необходимо было соблюсти количество действий и антрактов. Труппа с Большим театром была единая, актеры могли одновременно участвовать в разных спектаклях.
«Y»: А не кажется вам, что многие места у Островского устарели в бытовом отношении?
А.К.: Наоборот, мы сейчас сталкиваемся с тем, что какие-то вещи, которые лет 20 назад казались архаикой, сегодня очень злободневны и актуальны: все эти векселя, деньги, бумаги, взятки...
«Y»: Александр Викторович, у кого вы учились?
А.К.: Я учился у Виктора Карловича Монюкова, замечательного педагога школы-студии МХАТ, где и мама, и папа учились. И как раз на курсе у отца Монюков только начинал работать как педагог, делал свои первые педагогические шаги. А когда я учился, он был уже руководителем курса. Сейчас его уже нет с нами. Он был прекрасным руководителем, а на курсе у нас работали Виктор Яковлевич Станицын, Кира Николаевна Головко, Леонид Владимирович Харитонов, молодой Ильяшевский — команда мастеров была замечательная. Основы человеческого психологического театра они нам, безусловно, заложили.
«Y»: Кто-нибудь из ваших однокурсников сейчас в Малом театре работает?
А.К.: В Малом – нет. А вообще с Борисом Невзоровым мы учились, он сейчас по кино очень известен. Володя Донцов в театре «Сфера» и в театре Станиславского работает. Наталья Егорова, актриса МХАТа, тоже моя однокурсница. Люда Дмитриева из Et cetera. Вообще курс был очень сильный, на его базе был организован Новый драматический театр, многие продолжают работать там и сейчас.
«Y»: Александр Викторович, а в кино нет желания поработать?
А.К.: Такого острого желания, наверное, нет. В театре достаточно работы. Но если была бы какая-то интересная работа, с удовольствием бы снялся. Предложения бывают, но достаточно редко. Были такие случаи, когда я отказывался, бывали случаи, когда от меня отказывались. Теперь предлагают все реже и реже. Вот сейчас я снимаюсь в одном сериале, в котором много артистов Малого театра занято. Называется он «Возвращение Мухтара». Там и Виктор Низовой снимается в одной из центральных ролей. Моя роль, она там, так сказать, периодически возникает, время от времени.
Появление Интернета внесло свои коррективы в существование многих культурных явлений, в том числе и в жизнь театра. Даже такого в общем-то консервативного, как Малый театр. Сайт Малого – один из самых посещаемых театральных сайтов Рунета. Яркая его достопримечательность – форум, где обсуждается, прямо скажем, все – не только жизнь самого театра. Новые постановки становятся предметом самых настоящих словесных баталий. Одна из таких дискуссий разразилась по поводу спектакля по пьесе А.Н. Островского «Пучина» в постановке Александра Коршунова (он же является и исполнителем главной роли – Кирилла Кисельникова). В центре пьесы – судьба слабого, но честного человека, который оказывается неспособным противостоять волнам житейского моря. Тема эта весьма актуальна и для нашего времени. Наверное, поэтому спектакль вызвал массу самых разных откликов: от самых восторженных до крайне отрицательных. С просьбой прокомментировать этот спор мы обратились к самому создателю спектакля.
«Y»: Александр Викторович, как вы относитесь к развернувшейся в Интернете дискуссии по поводу «Пучины»? Не все однозначно положительно восприняли вашу трактовку. Критических замечаний достаточно много...
А.К.: Дискуссия, так сказать, естественная: если рождается какая-то дискуссия и спор, это хорошо. Я к ней отношусь нормально. Разные мнения существуют, и я постараюсь учесть какие-то замечания. То, что ты хочешь сделать, и то, что действительно получается, — это вещи разные. Здесь есть некий неблагодарный момент — объяснять, что я хотел вот это или это сделать.
Во всяком случае, задачи развенчать Кисельникова, сделать его дурачком или слабоумным, или истериком (такое мнение на форуме встречается), чрезвычайно слабым человеком, который не может ничего сделать, я, конечно, себе не ставил. Хотя Кисельников, безусловно, не идеальный герой, и дело вовсе не в том, что он единственный такой хороший, ни в чем не виноват, идеал во плоти, а все над ним издеваются. Нет, это не так, у него есть свои слабости и свои недостатки. Беда Кисельникова в том, что он до поры до времени не способен взять на себя ответственность за близких людей, за собственную судьбу... Ведь он много обещал собственной жене, но потом это не получилось, поэтому он действительно виноват. Той жизни, которой он хотел бы, и она хотела, не получилось, и не только по вине обстановки, среды и родственников, но и по его собственной вине, — это действительно так.
Хотелось бы, и это очень важно, чтобы сама ситуация, человеческий характер и спектакль имели не мелодраматический, а трагический смысл. Ведь существуют трагические конфликты, которые не имеют разрешения на этом свете. На мой взгляд, именно это присутствует в пьесе, потому что есть некая потребность в душе Кисельникова, такой определенный склад характера, какой-то душевный запрос, очень высокий и истинный (может быть, связанный с воспитанием, может, с обстановкой в его семье, с тем, что вырос он во многом незащищенным). А защитить этот свой запрос Кисельников не может до поры до времени. И в конце концов совершает такую страшную вещь, когда он ломает прежде всего самого себя — как в конце он говорит — «мы все продали»…
Трагической оказывается и сама ситуация, когда он берет взятку — он не может ее не взять, а взяв ее, он не может оставаться Кисельниковым. Разное могло быть развитие событий. Мог человек отказаться и вытащить это все, мог взять, но нести этот крест, грех, замолить его, выстоять... не сойти с ума. А Кисельников и не взять ее в той ситуации, ради детей не может, а, взявши ее, он не может оставаться самим собой. Поэтому он должен найти себе такую нишу в жизни, чтобы уйти от ощущения реальности.
«Y»: Насколько я понимаю, именно эта трагичность и задает эмоциональный градус всего спектакля? Если сравнивать ваш спектакль со старой постановкой, в которой играли Ю.Соломин и Э.Марцевич, то новая версия «Пучины» оказывается более эмоциональной...
А.К.: Наверное это так. Но я, к сожалению, не видел той постановки живьем, видел только ее телевизионный вариант. Он мне очень понравился, в особенности вторая половина. Естественно, когда сам делаешь, то стараешься делать так, как сам чувствуешь это. Если говорить о какой-то чрезмерной эмоциональности, нервности или взвинченности (может быть такой упрек) — то мне трудно его оценить со стороны. Но спектакль должен быть эмоциональным... это для меня аксиома. ... Сулержицкий был в свое время весьма озабочен этим вопросом и, по-моему, в дневниках у него есть такая запись, что, мол, много сейчас в театре истеричных актрис, которые рыдают, рвут на себе волосы, а на лице остается безучастие… В театре надо воздействовать не нервами артиста на нервы зрителя, а душой на душу. И если это происходит, то понимаешь, что удалось чего-то достичь…
«Y»: Неоднозначность восприятия, это, скорее, плюс для работы…
А.К.: Когда мы только начали репетировать, когда мы первый раз прочитали эту пьесу, то у актеров как раз были очень разные ощущения от Кисельникова, и мы даже заспорили по этому поводу. Мнения были, прямо скажем, полярные. Одни говорили, что Кисельников сам во всем виноват, и вообще это антигерой, слабый, запутавшийся человек. А кто-то, напротив, говорил, что это святой человек, что у нас мало христианского и мы не способны уже жалеть и понимать людей, а подавай нам сверхчеловека. Надо сказать, что этот спор в театральной среде вполне естественный. Он и у зрителей тоже должен быть.
«Y»: Резюме такое, что Кисельников достоин сочувствия.
А.К.: Я думаю, что безусловно. Как говорил один островсковед, на Кисельникове можно проверить русского человека: если он вызывает сочувствие, то все в порядке, если нет, то, что-то тут не так (хотя это может быть и вина исполнителей).
«Y»: На форуме высказывалось такое мнение, что эта пьеса своевременная и современная. В чем это выражается для вас?
А.К.: Я рад, что такое мнение вообще было, и я с ним полностью согласен. Пьеса удивительно современна и вечна. Она и для Островского необычна. Другой такой пьесы, где бы проходила жизнь человека целиком, с такими разрывами временными между каждым актом, нет. Недаром Чехов очень любил эту пьесу, говорил, что «такое я и за миллион не напишу, и когда у меня будет свой театр, я буду ставить только четвертый акт». И это не удивительно, поскольку тема изменения личности при столкновении с разными проблемами и противоречиями, с действительностью, с реальностью – это очень чеховская тема.
Вообще низкий поклон и благодарность всем, кто на наш спектакль откликнулся. Все спорные моменты, вопросы и сомнения я постараюсь учесть, подумать над ними. Если спектакль вызывает интерес и, самое главное, сопереживание в зрительном зале, — это самое дорогое для меня.
Максим РЕДИН, 25 декабря, 12:28
YTPO.ru
Малый театр нельзя назвать ни модным, ни культовым. Однако живет театр своей жизнью: премьеры идут одна за другой, собираются полные залы. И не мешает этому даже установка на классику, провозглашенная худруком Малого Юрием Соломиным. Скорее наоборот. Наелся народ разных однодневок и поделок поп-культуры, потянулся к вечным ценностям, к той самой классике. Иначе объяснить полнокровную жизнь этого театра нельзя. Сам театр, не изменяя своим принципам, обращается и к современной драматургии. Пример тому – недавняя блестящая постановка пьесы чешского драматурга И.Губача «Старый добрый ансамбль».
Конечно, Малый театр – это, прежде всего, «театр Островского». В его текущем репертуаре вы можете обнаружить девять пьес великого русского драматурга, и еще две готовятся к постановке (ближайшая премьера – «Тяжелые дни»). Есть в Малом одна примечательная традиция – сами актеры здесь ставят спектакли. Актерами- режиссерами были безумно популярные Игорь Ильинский и Борис Бабочкин, сейчас к режиссуре периодически обращается Эдуард Марцевич.
«Тяжелые дни» ставит и играет в спектакле главную роль человек, также являющийся частью этой традиции, — Александр Коршунов. Театр у Коршунова в крови, ведь он является продолжателем самой настоящей театральной династии. Посудите сами: дед – режиссер МХАТа Илья Судаков (именно его Булгаков вывел в «Театральном романе» под именем Фомы Стрижа), бабушка – актриса МХАТа Клавдия Еланская, отец – актер и директор Малого театра Виктор Коршунов, мама – худрук театра «Сфера» Екатерина Еланская. Дети Александра Коршунова – Степан и Клавдия – также играют на сцене Малого вместе с дедом и отцом. «Тяжелые дни» – это уже третья пьеса Островского, которая пойдет на сцене Малого в постановке А.Коршунова. При этом выбирает актер обычно вещи, которые ставятся редко и потому мало известны широкой публике: «Пучина», «Трудовой хлеб» (кстати, этот спектакль – камерный, тонкий и проникновенный – был выдвинут даже на «Золотую маску»). Несмотря на сильную занятость в текущем репертуаре и подготовкой премьеры, Александр Викторович любезно согласился побеседовать с корреспондентом «Yтра». Разговаривали мы с Коршуновым прямо в его гримерке перед спектаклем.
«Y»: Александр Викторович, сейчас вы работаете над «Тяжелыми днями» Островского. Расскажите, пожалуйста, немного о постановке.
Александр Коршунов: Ну, так особо не хочется ничего рассказывать, чтобы не забегать вперед. Дай Бог, чтобы мы закончили этот спектакль, чтобы он вышел и все было хорошо. Будем на это надеяться. Пьеса мне эта очень нравится. На афише, правда, появится совсем другое название — «День на день не приходится», но оно мне кажется тоже достаточно точным. Замена эта связана с моментом зрительского первоначального восприятия. Есть в этом необходимость потому, что само слово такое «тяжелое». Вот посмотрел у Даля, так там и «тяжелая женщина» – беременная, значит, «тяжелая рука», «тяжелый дух», «тяжелый характер», «тяжелое время» и т.д. Устали сейчас зрители. Людей, которые не знают этой пьесы, название Островского может насторожить и попросту отпугнуть. А на самом деле это комедия, «сцены из московской жизни» называет ее Островский. Лирические, лирико-комедийные сцены. Хочется, чтобы спектакль был легким и веселым, но, безусловно, как всегда у Островского, и поэтичным, и со смыслом. А смысл самого названия заключается в суеверном представлении о том, что понедельник, пятница — тяжелые дни, а вторник и суббота, предположим, легкие. И там этот мотив постоянно возникает: мол, не надо ничего затевать в понедельник — сразу возникают проблемы. Помимо такого буквального смысла, есть еще подспудный смысл, созвучный с нашим временем. Мы тоже иногда ощущаем эти тяжелые дни, дни особого напряжения, и каждый старается по-своему их преодолеть.
«Y»: На сайте Малого театра вывешено распределение ролей на водевиль «Свадьба! Свадьба! Свадьба!». Вам поручена роль Апломбова. Для большинства зрителей этот образ накрепко связан с Эрастом Гариным. Как вы с этим боретесь?
А.К.: Ну пока я еще не начал бороться. Мы только один раз встретились, открыли репетиции. Потом сделали перерыв. Виталий Николаевич Иванов, постановщик спектакля, ждет, когда исполнители освободятся, ждет и нашей премьеры. Поэтому непосредственным разбором, репетициями мы не занялись. Потом эта проблема, безусловно, будет. Еще в это надо влезть и разобраться. Я, честно говоря, не знаю, почему режиссер именно меня выбрал. Фильм, конечно, у всех на слуху и перед глазами – надо будет от него уйти, искать что-то свое.
«Y»: «Тяжелые дни» уже не за горами… А какое-нибудь название еще держите в голове? Горького не хотите что-нибудь поставить?
А.К.: Ну всегда что-то есть, только заранее я об этом предпочитаю не говорить. Горького очень люблю, так что все может быть... Тем более что начал я свои режиссерские пробы с пьесы Горького «Чудаки».
«Y»: Есть такое понятие, как «традиции Малого театра», в чем они заключаются для вас?
А.К.: Это достаточно сложный вопрос... Малый театр всегда славился своей труппой, актерским составом. Может, не на столько он знаменит своими режиссерами, своим реформаторством, сколько своей мощной труппой, сочностью, подлинностью и живостью существования на сцене. И особенно это касается пьес Островского, которые в Малом театре шли все. Может быть, одна из традиций, которую начинаешь понимать со временем, — это ощущение дома. Дома, в котором есть свои какие-то сложности, и споры, и всякое. Но все равно, есть это ощущение дома и какой-то защищенности от сиюминутных треволнений. Это очень важно. Театр великий, древний, наполнен какой-то колоссальной аурой всех бывших поколений. И, наверное, не случайно говорят, что без Малого театра не было бы и Художественного театра, который возник, реформировал театр, двигался вперед, много подытожил и резюмировал из того, что было накоплено. Сам Станиславский говорил, что учился у мастеров Малого театра. Это подлинно русский духовный театр.
«Y»: А в этой гримерке тоже своя аура? Здесь кто-нибудь из великих гримировался?
А.К.: Сильно великих и древних я тут не застал... Ну, вот за соседним столиком Владимир Алексеевич Дубровский гримируется, за другим Петр Данилович Складчиков, я третий. Тут еще четвертый столик стоял, за которым Борис Владимирович Клюев гримировался, потом он переместился на третий этаж. Говорят, что и Борцов когда-то в этой гримерной жил и что он ее очень любил, потому что она очень теплая. Тут в любой мороз хорошо.
«Y»: Одна из традиций Малого театра – бережное отношение к слову... Нет у вас ощущения, что уходит ясность слова со сцены?
А.К.: Может быть, есть, может, мы иногда и грешим где-то. Но это одна из важных традиций, в самом лучшем понимании, бережное отношение к слову. Потому что у Островского, Чехова ни одного случайного слова нет. Стараемся не отсебятничать, не добавлять ничего. Иногда удивляются, что звучит все прямо так, как и написано. И, действительно, звучит все очень современно, если каждое слово прожито изнутри актером. Важно разгадать и оправдать то, что написано, а не мусорить и добавлять. Отрезать я тоже не сторонник. Мы ничего не сокращали ни в «Пучине», ни в «Трудовом хлебе».
«Y»: А «Волки и овцы»?
А.К.: Ну, это не моя постановка. Виталий Иванов, я помню, исходил из того, что раньше в театре был совершенно иной темпоритм, необходимо было соблюсти количество действий и антрактов. Труппа с Большим театром была единая, актеры могли одновременно участвовать в разных спектаклях.
«Y»: А не кажется вам, что многие места у Островского устарели в бытовом отношении?
А.К.: Наоборот, мы сейчас сталкиваемся с тем, что какие-то вещи, которые лет 20 назад казались архаикой, сегодня очень злободневны и актуальны: все эти векселя, деньги, бумаги, взятки...
«Y»: Александр Викторович, у кого вы учились?
А.К.: Я учился у Виктора Карловича Монюкова, замечательного педагога школы-студии МХАТ, где и мама, и папа учились. И как раз на курсе у отца Монюков только начинал работать как педагог, делал свои первые педагогические шаги. А когда я учился, он был уже руководителем курса. Сейчас его уже нет с нами. Он был прекрасным руководителем, а на курсе у нас работали Виктор Яковлевич Станицын, Кира Николаевна Головко, Леонид Владимирович Харитонов, молодой Ильяшевский — команда мастеров была замечательная. Основы человеческого психологического театра они нам, безусловно, заложили.
«Y»: Кто-нибудь из ваших однокурсников сейчас в Малом театре работает?
А.К.: В Малом – нет. А вообще с Борисом Невзоровым мы учились, он сейчас по кино очень известен. Володя Донцов в театре «Сфера» и в театре Станиславского работает. Наталья Егорова, актриса МХАТа, тоже моя однокурсница. Люда Дмитриева из Et cetera. Вообще курс был очень сильный, на его базе был организован Новый драматический театр, многие продолжают работать там и сейчас.
«Y»: Александр Викторович, а в кино нет желания поработать?
А.К.: Такого острого желания, наверное, нет. В театре достаточно работы. Но если была бы какая-то интересная работа, с удовольствием бы снялся. Предложения бывают, но достаточно редко. Были такие случаи, когда я отказывался, бывали случаи, когда от меня отказывались. Теперь предлагают все реже и реже. Вот сейчас я снимаюсь в одном сериале, в котором много артистов Малого театра занято. Называется он «Возвращение Мухтара». Там и Виктор Низовой снимается в одной из центральных ролей. Моя роль, она там, так сказать, периодически возникает, время от времени.
Появление Интернета внесло свои коррективы в существование многих культурных явлений, в том числе и в жизнь театра. Даже такого в общем-то консервативного, как Малый театр. Сайт Малого – один из самых посещаемых театральных сайтов Рунета. Яркая его достопримечательность – форум, где обсуждается, прямо скажем, все – не только жизнь самого театра. Новые постановки становятся предметом самых настоящих словесных баталий. Одна из таких дискуссий разразилась по поводу спектакля по пьесе А.Н. Островского «Пучина» в постановке Александра Коршунова (он же является и исполнителем главной роли – Кирилла Кисельникова). В центре пьесы – судьба слабого, но честного человека, который оказывается неспособным противостоять волнам житейского моря. Тема эта весьма актуальна и для нашего времени. Наверное, поэтому спектакль вызвал массу самых разных откликов: от самых восторженных до крайне отрицательных. С просьбой прокомментировать этот спор мы обратились к самому создателю спектакля.
«Y»: Александр Викторович, как вы относитесь к развернувшейся в Интернете дискуссии по поводу «Пучины»? Не все однозначно положительно восприняли вашу трактовку. Критических замечаний достаточно много...
А.К.: Дискуссия, так сказать, естественная: если рождается какая-то дискуссия и спор, это хорошо. Я к ней отношусь нормально. Разные мнения существуют, и я постараюсь учесть какие-то замечания. То, что ты хочешь сделать, и то, что действительно получается, — это вещи разные. Здесь есть некий неблагодарный момент — объяснять, что я хотел вот это или это сделать.
Во всяком случае, задачи развенчать Кисельникова, сделать его дурачком или слабоумным, или истериком (такое мнение на форуме встречается), чрезвычайно слабым человеком, который не может ничего сделать, я, конечно, себе не ставил. Хотя Кисельников, безусловно, не идеальный герой, и дело вовсе не в том, что он единственный такой хороший, ни в чем не виноват, идеал во плоти, а все над ним издеваются. Нет, это не так, у него есть свои слабости и свои недостатки. Беда Кисельникова в том, что он до поры до времени не способен взять на себя ответственность за близких людей, за собственную судьбу... Ведь он много обещал собственной жене, но потом это не получилось, поэтому он действительно виноват. Той жизни, которой он хотел бы, и она хотела, не получилось, и не только по вине обстановки, среды и родственников, но и по его собственной вине, — это действительно так.
Хотелось бы, и это очень важно, чтобы сама ситуация, человеческий характер и спектакль имели не мелодраматический, а трагический смысл. Ведь существуют трагические конфликты, которые не имеют разрешения на этом свете. На мой взгляд, именно это присутствует в пьесе, потому что есть некая потребность в душе Кисельникова, такой определенный склад характера, какой-то душевный запрос, очень высокий и истинный (может быть, связанный с воспитанием, может, с обстановкой в его семье, с тем, что вырос он во многом незащищенным). А защитить этот свой запрос Кисельников не может до поры до времени. И в конце концов совершает такую страшную вещь, когда он ломает прежде всего самого себя — как в конце он говорит — «мы все продали»…
Трагической оказывается и сама ситуация, когда он берет взятку — он не может ее не взять, а взяв ее, он не может оставаться Кисельниковым. Разное могло быть развитие событий. Мог человек отказаться и вытащить это все, мог взять, но нести этот крест, грех, замолить его, выстоять... не сойти с ума. А Кисельников и не взять ее в той ситуации, ради детей не может, а, взявши ее, он не может оставаться самим собой. Поэтому он должен найти себе такую нишу в жизни, чтобы уйти от ощущения реальности.
«Y»: Насколько я понимаю, именно эта трагичность и задает эмоциональный градус всего спектакля? Если сравнивать ваш спектакль со старой постановкой, в которой играли Ю.Соломин и Э.Марцевич, то новая версия «Пучины» оказывается более эмоциональной...
А.К.: Наверное это так. Но я, к сожалению, не видел той постановки живьем, видел только ее телевизионный вариант. Он мне очень понравился, в особенности вторая половина. Естественно, когда сам делаешь, то стараешься делать так, как сам чувствуешь это. Если говорить о какой-то чрезмерной эмоциональности, нервности или взвинченности (может быть такой упрек) — то мне трудно его оценить со стороны. Но спектакль должен быть эмоциональным... это для меня аксиома. ... Сулержицкий был в свое время весьма озабочен этим вопросом и, по-моему, в дневниках у него есть такая запись, что, мол, много сейчас в театре истеричных актрис, которые рыдают, рвут на себе волосы, а на лице остается безучастие… В театре надо воздействовать не нервами артиста на нервы зрителя, а душой на душу. И если это происходит, то понимаешь, что удалось чего-то достичь…
«Y»: Неоднозначность восприятия, это, скорее, плюс для работы…
А.К.: Когда мы только начали репетировать, когда мы первый раз прочитали эту пьесу, то у актеров как раз были очень разные ощущения от Кисельникова, и мы даже заспорили по этому поводу. Мнения были, прямо скажем, полярные. Одни говорили, что Кисельников сам во всем виноват, и вообще это антигерой, слабый, запутавшийся человек. А кто-то, напротив, говорил, что это святой человек, что у нас мало христианского и мы не способны уже жалеть и понимать людей, а подавай нам сверхчеловека. Надо сказать, что этот спор в театральной среде вполне естественный. Он и у зрителей тоже должен быть.
«Y»: Резюме такое, что Кисельников достоин сочувствия.
А.К.: Я думаю, что безусловно. Как говорил один островсковед, на Кисельникове можно проверить русского человека: если он вызывает сочувствие, то все в порядке, если нет, то, что-то тут не так (хотя это может быть и вина исполнителей).
«Y»: На форуме высказывалось такое мнение, что эта пьеса своевременная и современная. В чем это выражается для вас?
А.К.: Я рад, что такое мнение вообще было, и я с ним полностью согласен. Пьеса удивительно современна и вечна. Она и для Островского необычна. Другой такой пьесы, где бы проходила жизнь человека целиком, с такими разрывами временными между каждым актом, нет. Недаром Чехов очень любил эту пьесу, говорил, что «такое я и за миллион не напишу, и когда у меня будет свой театр, я буду ставить только четвертый акт». И это не удивительно, поскольку тема изменения личности при столкновении с разными проблемами и противоречиями, с действительностью, с реальностью – это очень чеховская тема.
Вообще низкий поклон и благодарность всем, кто на наш спектакль откликнулся. Все спорные моменты, вопросы и сомнения я постараюсь учесть, подумать над ними. Если спектакль вызывает интерес и, самое главное, сопереживание в зрительном зале, — это самое дорогое для меня.
Максим РЕДИН, 25 декабря, 12:28
YTPO.ru
31.12.2003
Подробнее
Уважаемые театралы! Государственный академический Малый театр от всей души поздравляет Вас с Новым 2004 годом! Пусть наступающий год исполнит все Ваши заветные желания и мечты, а встречи с искусством нашего театра принесут Вам радость! Художественный
Уважаемые театралы!
Государственный академический Малый театр от всей души поздравляет Вас с Новым 2004 годом!
Пусть наступающий год исполнит все Ваши заветные желания и мечты, а встречи с искусством нашего театра принесут Вам радость!
Художественный руководитель Ю.М.Соломин
Генеральный директор В.И.Коршунов
Государственный академический Малый театр от всей души поздравляет Вас с Новым 2004 годом!
Пусть наступающий год исполнит все Ваши заветные желания и мечты, а встречи с искусством нашего театра принесут Вам радость!
Художественный руководитель Ю.М.Соломин
Генеральный директор В.И.Коршунов
15.12.2003
Подробнее
Юрий Соломин: «Мы традиционалисты» В рабочем кабинете Юрия Соломина - запахи гримерной. Полного описания им не дашь, как ни старайся, хоть эманации театра и до меня миллион раз описывали.
Юрий Соломин: «Мы традиционалисты»
В рабочем кабинете Юрия Соломина - запахи гримерной. Полного описания им не дашь, как ни старайся, хоть эманации театра и до меня миллион раз описывали.
В рабочем кабинете Юрия Соломина - запахи гримерной. Полного описания им не дашь, как ни старайся, хоть эманации театра и до меня миллион раз описывали.
Юрий Соломин: «Мы традиционалисты»
В рабочем кабинете Юрия Соломина - запахи гримерной. Полного описания им не дашь, как ни старайся, хоть эманации театра и до меня миллион раз описывали. Важно другое - то, что мистическим образом подчиняешься им, едва вошел, а тут еще портреты великих актеров Малого - сама его история.
Прийти с вопросами к Соломину хотелось давно - и тем настойчивей, чем жестче заговор молчания, которым окружен театр в последние годы. То ли по нерадению нынешних попечителей отечественной культуры, то ли нарочито. Потому и хотелось узнать о жизни Малого театра из первых уст - у Юрия Мефодьевича Соломина, художественного руководителя Малого театра, для многих в одном лице и «адъютанта его превосходительства», и «капитана» из «Дерсу Узала», и экс-министра культуры...
- Юрий Мефодьевич, истинно ли то, что театр служит воспитанию чувств и смягчению нравов? Что за многие годы вашей работы в театре побуждало усомниться в этом его высоком назначении и что все же возвращало к вере в эту возможность?
- То, что театр по природе своей призван служить воспитанию нравов, естественно и неоспоримо. Ведь театр - это прежде всего литература, и если брать по большому счету, то литература избранная, в основном классическая. Особенно в последние годы, когда мы стали несколько свободней в подборе репертуара, все больше стали обращаться к классике. Частично и по той причине, конечно, что нет современной драматургии. Она будет, она переживает какой-то кризис, в том числе и потому, что сейчас сильно развивается антреприза. Антреприза стала развиваться и дала возможность развиваться современным произведениям, но по типу, заимствованному с Запада. Это очень удобно, там театры небольшие, спектакль ставится силами двух-трех актеров, которые везут его на гастроли...
У нас в России все-таки репертуарный театр, и нашему репертуарному театру завидует весь Запад. Потому что это стабильность труппы, это вообще стабильность театра - даже в случае не очень удачной режиссуры. Я скажу так: нет ни одного театра в России, где не было бы о днем о двух очень хороших актеров. Даже, в самой глубинке. А раз есть такие актеры (а я уверен, что их больше), то существует и театр.
- Так антреприза мешает нашему театру?
- Нет, она, в общем, не мешает. И это нормальное явление - антреприза, только ведь мы всегда делаем перебор. Я считаю, что у нас сейчас с антрепризой перебор, хотя в самые последние годы она и стала несколько, солидней.
- Идет ли речь о стихийном процессе или требуется вмешательство властной руки, какое-то регулирование?
- Вмешательство властной руки вообще нежелательно нигде. Но контроль, я считаю, должен быть. Это рыночная экономика, это частное производство, и ходит зритель - значит будет антреприза, не ходит - не будут ее делать. Но в последние годы антреприза стала все же качественной, потому что помимо актеров появилась хорошая режиссура, стали делать хорошие декорации - и так далее. А в первые годы это был просто шабаш. И, возвращаясь к заданному вами вопросу... что бы там ни утверждали иные, у театра все же воспитательные задачи. Боюсь неточно процитировать, но, кажется, Александр Николаевич Островский говорил, что без театра нет нации. Если коротко эти слова истолковать, то театр - это язык, театр - это смысл, идеи, драматургия, писатель, театр - это художники, театр - это музыка. И, в общем, набирается очень много таких компонентов, без которых общество не может существовать.
Как ни странно, только в последнее время об этом заговорили, а я говорю об этом уже лет десять... Столько говорили о том, что мы вот будем делать то и это, обучать менеджменту, организовывать банки и корпорации - и тем поднимем экономику. Но экономику поднять можно только культурой, образованием, медициной и наукой. Без этих четырех китов об экономике можете забыть.
- Похоже, мы естественным образом приближаемся к вопросу о вашем пребывании в высоких правительственных сферах в начале 90-х. С чем связан и что значит в вашей жизни период, когда вы были министром культуры? Удалось ли в тот период чем-то помочь отечественной культуре?
- Я с удовольствием работал в тот период. Теперь Я уже точно могу сказать, что сделано кое-что в самый сложный момент, когда новые отношения культуры только-только формировались. С другой стороны, когда стали появляться неадекватные взаимоотношения, меня уже там не стало. В политических интригах я не участвую, это моя позиция. А то, что я делал свою работу профессионально, это однозначно, и многое работает и по сегодняшний день.
- В ряду театров России Малый стоит особо - в статусе хранителя традиций русской драмы. Это просто или трудно - быть хранителем традиций? Какие задачи это ставит перед худруком, перед режиссерами и актерами?
- Вопрос этот очень большой, обширный и, кстати, очень нужный. Ведь традиции можно понимать по-разному. К большому сожалению, традиции русского театра, которые чтут во всем мире (достаточно назвать наших великих авторов - Островского, Чехова, пьесы которых не сходят со сцен всего мира), отступают под натиском эпохи форсмажоров. Но та театральная школа, которая возникла в России... в XIX веке, в конце XIX и в XX... это уважаемая школа традиционного русского театра. А слово традиции можно произнести с разным отношением и с разной интонацией. Кому-то традиции русского театра не нравятся, и они хотят выхватить оттуда, вытянуть что-то такое, что говорит, что традиции эти плохи. Но этот номер пока не удается, хотя мы чувствуем - и особенно в Малом театре... вы, должно быть, тоже заметили, что не очень он рекламируется, не очень, так сказать, в «тусовках» подается, не очень он так далее и так далее...
Впрочем, мы и не настаиваем. Наша ниша в искусстве театра особая - Малый театр существует и в русском театральном деле, и вообще в мировом. Хотя потуги на то, чтобы эту нишу занять... (эту нишу уже никто не возьмет) или потуги поменять ее существуют.
Могут назвать нас русофилами, националистами... ничего подобного. Мы традиционалисты, сохраняющие традиционную русскую культуру в театре. И театральная школа Малого театра, наше театральное училище имени Щепкина, воспитала почти все национальные театры республик, которые теперь стали независимыми странами. Нет такой республики, где бы не работали выпускники училища имени Щепкина в национальных студиях. Я сам выпустил киргизскую студию, это была моя первая студия. Я получил ее из рук Виктора Ивановича Хохрякова. Я преподавал и до этого, но вот художественным руководителем студии был тогда в первый раз. И я вспоминаю их с большим удовольствием, и они, кстати, вспоминают. Многие работают в театрах, стали ведущими актерами, снимаются в кино, даже политиками стали. Когда был юбилей нашего училища, мне было очень радостно, что эти ребята - и артисты, и уже народные, в том числе и видные политические деятели – приехали поздравить нашу школу с юбилеем (195 лет было). И я был удостоен звания народного артиста Киргизстана. И это, я считаю, не мне награда, а русской театральной школе. В Киргизии мои ученики работают так, как их научил работать я. А я работаю так, как меня учили мои учителя. Вера Николаевна Пашенная, например. А Вера Николаевна Пашенная была любимой ученицей Ленского Александра Павловича, портрет которого висит у меня в рабочем кабинете, первого русского режиссера-педагога, который воспитал Остужева, ту же Пашенную, Рыжову. Достаточно этих трех фамилий, чтобы понять, что это был за человек.
Тут на одном высоком собрании недавно стали говорить, что режиссурой стали у нас заниматься в 1903 или 1905 году (имея в виду Станиславского), я напомнил, что русский театр существует с 1756 года. История отсчитывает начало русского профессионального театра с издания указа императрицы Елизаветы в 1756-м о создании профессионального театра, который стал субсидироваться государством. Он назывался императорским театром. Отсюда и идет исчисление профессионального русского театра. А театральная школа возникла в 1809 году - при Малом театре. Она готовила в Большой и Малый театры.
- И что же - не было деления на оперных певцов и драматических актеров?
- Тогда ведь была в фаворе так называемая комическая опера, балет. Драма существовала, но не в таком масштабе, как впоследствии. Там отбирали детей, в том числе и из крепостных, готовили их с шести-семи лет для оперы, для балета, для драмы - для всего. А драматическая школа отпочковалась потом.
В общем, традиции - дело большое и серьезное. И жалко, когда то великое творческое начало, что сопутствовало становлению российского театра, замалчивается или не находит должного проникновения в сознание наших с вами современников. Я не скрываю, что обижен, я просто оскорблен за свой коллектив тем, что юбилей театра не нашел должного отражения на телевидении и вообще в СМИ. Нам не дали времени. Какие-то каналы сказали, что им это не очень интересно... А вот народу интересно. Нас завалили письмами. Один телеканал нашелся - дали сюжет о нас... а каналы «Культура», «Россия», которые давали нам обещания, просто подвели. Я бы даже на звал это больше, чем подвели...
- Возможно, это «заговор молчания», но стоит ли огорчаться, ведь народ любит Малый театр без напоминаний, сами сказали, не забывает. Значит, и помимо традиций есть за что... Известно, что вы приступили к репетициям «Трех сестер». Несколько лет назад я смотрел эту чеховскую пьесу во МХАТе в ефремовской постановке и решил, что это абсолют, ничего лучше в театре еще не видел. Хотя вообще к восторгам не склонен. А тут испытал что-то вроде потрясения. Идеальная режиссура, идеальные мизансцены, идеальная сценография, совершенная игра актеров -признанных, известных всей стране. Не говоря уже о чеховской драматургии... И когда мне сказали, что Юрий Соломин ставит «Трех сестер» в Малом театре, усомнился - неужели можно сделать лучше... Должно быть, это довольно непросто - создать рядом с тем, что есть во МХАТе, еще одно совершенство...
- Знаете, я никогда не стремлюсь кого-то удивить. И учу этому своих учеников и вообще молодых артистов. И сам никогда ни с кем не соревнуюсь. Все равно никто другой не сделает так, как ты думаешь, как ты хочешь, или так, как ты играешь... Почему? Потому что все мы люди разные. Если ты будешь стремиться удивить, победить, показать, что ты лучше, то напрасно растратишь время и талант. Есть ли у меня какая-то режиссерская концепция? У меня нет какой-то концепции Чехова, но есть его драматургия. И это главное. Мне и самому очень нравится эта работа ушедшего от нас Олега Ефремова. Что ж, хорошо, когда признают совершенным то, что и в самом деле заслуживает высокой оценки. Да, «Три сестры» идут во МХАТе, в «Современнике» у Волчек, а теперь вот будут и у нас. Но совершенное многообразно, оно не конечно, и стремиться к нему - значит стремиться, к бесконечному. А Чехов - он многомерен, полифоничен, он в полутонах, в недосказанностях. Пойдет ли к нам зритель, когда-то же можно посмотреть на другой сцене? Думаю, что пойдет, и дай Бог, долго будет идти. Вот «Царь Федор Иоаннович» в театре уже тридцать лет, а люди к нам идут. Им интересно испытать потрясения далеких эпох - попытаться разобраться, через какие коллизии развивались исторические судьбы России.
- А что, по-вашему, драматический театр сейчас может предложить молодым?
- Для юношей и девушек прежних эпох классический театр значил очень много. Он воспитывал, занимался духовным строительством, побуждал к поиску нравственных ориентиров. Наконец просто служил достойным способом развлечься. Конечно же, были и водевили, были и низкопробные пьески, шутовство и пошлятина, но это уже к классическому театру отношения не имело.
Сегодня души молодых дезориентированы иными соблазнами. Изобретены орудия влияния на сознание, многократно превышающие потенциал драматической сцены - и главным образом по степени воздействия на инстинкты. Но, как известно, не в силе бог, а в правде. А путь к ней неизбежно через классический театр пролегает.
Геннадий СТАРОСТЕНКО
«Учительская газета» 13 ноября 2003 г.
В рабочем кабинете Юрия Соломина - запахи гримерной. Полного описания им не дашь, как ни старайся, хоть эманации театра и до меня миллион раз описывали. Важно другое - то, что мистическим образом подчиняешься им, едва вошел, а тут еще портреты великих актеров Малого - сама его история.
Прийти с вопросами к Соломину хотелось давно - и тем настойчивей, чем жестче заговор молчания, которым окружен театр в последние годы. То ли по нерадению нынешних попечителей отечественной культуры, то ли нарочито. Потому и хотелось узнать о жизни Малого театра из первых уст - у Юрия Мефодьевича Соломина, художественного руководителя Малого театра, для многих в одном лице и «адъютанта его превосходительства», и «капитана» из «Дерсу Узала», и экс-министра культуры...
- Юрий Мефодьевич, истинно ли то, что театр служит воспитанию чувств и смягчению нравов? Что за многие годы вашей работы в театре побуждало усомниться в этом его высоком назначении и что все же возвращало к вере в эту возможность?
- То, что театр по природе своей призван служить воспитанию нравов, естественно и неоспоримо. Ведь театр - это прежде всего литература, и если брать по большому счету, то литература избранная, в основном классическая. Особенно в последние годы, когда мы стали несколько свободней в подборе репертуара, все больше стали обращаться к классике. Частично и по той причине, конечно, что нет современной драматургии. Она будет, она переживает какой-то кризис, в том числе и потому, что сейчас сильно развивается антреприза. Антреприза стала развиваться и дала возможность развиваться современным произведениям, но по типу, заимствованному с Запада. Это очень удобно, там театры небольшие, спектакль ставится силами двух-трех актеров, которые везут его на гастроли...
У нас в России все-таки репертуарный театр, и нашему репертуарному театру завидует весь Запад. Потому что это стабильность труппы, это вообще стабильность театра - даже в случае не очень удачной режиссуры. Я скажу так: нет ни одного театра в России, где не было бы о днем о двух очень хороших актеров. Даже, в самой глубинке. А раз есть такие актеры (а я уверен, что их больше), то существует и театр.
- Так антреприза мешает нашему театру?
- Нет, она, в общем, не мешает. И это нормальное явление - антреприза, только ведь мы всегда делаем перебор. Я считаю, что у нас сейчас с антрепризой перебор, хотя в самые последние годы она и стала несколько, солидней.
- Идет ли речь о стихийном процессе или требуется вмешательство властной руки, какое-то регулирование?
- Вмешательство властной руки вообще нежелательно нигде. Но контроль, я считаю, должен быть. Это рыночная экономика, это частное производство, и ходит зритель - значит будет антреприза, не ходит - не будут ее делать. Но в последние годы антреприза стала все же качественной, потому что помимо актеров появилась хорошая режиссура, стали делать хорошие декорации - и так далее. А в первые годы это был просто шабаш. И, возвращаясь к заданному вами вопросу... что бы там ни утверждали иные, у театра все же воспитательные задачи. Боюсь неточно процитировать, но, кажется, Александр Николаевич Островский говорил, что без театра нет нации. Если коротко эти слова истолковать, то театр - это язык, театр - это смысл, идеи, драматургия, писатель, театр - это художники, театр - это музыка. И, в общем, набирается очень много таких компонентов, без которых общество не может существовать.
Как ни странно, только в последнее время об этом заговорили, а я говорю об этом уже лет десять... Столько говорили о том, что мы вот будем делать то и это, обучать менеджменту, организовывать банки и корпорации - и тем поднимем экономику. Но экономику поднять можно только культурой, образованием, медициной и наукой. Без этих четырех китов об экономике можете забыть.
- Похоже, мы естественным образом приближаемся к вопросу о вашем пребывании в высоких правительственных сферах в начале 90-х. С чем связан и что значит в вашей жизни период, когда вы были министром культуры? Удалось ли в тот период чем-то помочь отечественной культуре?
- Я с удовольствием работал в тот период. Теперь Я уже точно могу сказать, что сделано кое-что в самый сложный момент, когда новые отношения культуры только-только формировались. С другой стороны, когда стали появляться неадекватные взаимоотношения, меня уже там не стало. В политических интригах я не участвую, это моя позиция. А то, что я делал свою работу профессионально, это однозначно, и многое работает и по сегодняшний день.
- В ряду театров России Малый стоит особо - в статусе хранителя традиций русской драмы. Это просто или трудно - быть хранителем традиций? Какие задачи это ставит перед худруком, перед режиссерами и актерами?
- Вопрос этот очень большой, обширный и, кстати, очень нужный. Ведь традиции можно понимать по-разному. К большому сожалению, традиции русского театра, которые чтут во всем мире (достаточно назвать наших великих авторов - Островского, Чехова, пьесы которых не сходят со сцен всего мира), отступают под натиском эпохи форсмажоров. Но та театральная школа, которая возникла в России... в XIX веке, в конце XIX и в XX... это уважаемая школа традиционного русского театра. А слово традиции можно произнести с разным отношением и с разной интонацией. Кому-то традиции русского театра не нравятся, и они хотят выхватить оттуда, вытянуть что-то такое, что говорит, что традиции эти плохи. Но этот номер пока не удается, хотя мы чувствуем - и особенно в Малом театре... вы, должно быть, тоже заметили, что не очень он рекламируется, не очень, так сказать, в «тусовках» подается, не очень он так далее и так далее...
Впрочем, мы и не настаиваем. Наша ниша в искусстве театра особая - Малый театр существует и в русском театральном деле, и вообще в мировом. Хотя потуги на то, чтобы эту нишу занять... (эту нишу уже никто не возьмет) или потуги поменять ее существуют.
Могут назвать нас русофилами, националистами... ничего подобного. Мы традиционалисты, сохраняющие традиционную русскую культуру в театре. И театральная школа Малого театра, наше театральное училище имени Щепкина, воспитала почти все национальные театры республик, которые теперь стали независимыми странами. Нет такой республики, где бы не работали выпускники училища имени Щепкина в национальных студиях. Я сам выпустил киргизскую студию, это была моя первая студия. Я получил ее из рук Виктора Ивановича Хохрякова. Я преподавал и до этого, но вот художественным руководителем студии был тогда в первый раз. И я вспоминаю их с большим удовольствием, и они, кстати, вспоминают. Многие работают в театрах, стали ведущими актерами, снимаются в кино, даже политиками стали. Когда был юбилей нашего училища, мне было очень радостно, что эти ребята - и артисты, и уже народные, в том числе и видные политические деятели – приехали поздравить нашу школу с юбилеем (195 лет было). И я был удостоен звания народного артиста Киргизстана. И это, я считаю, не мне награда, а русской театральной школе. В Киргизии мои ученики работают так, как их научил работать я. А я работаю так, как меня учили мои учителя. Вера Николаевна Пашенная, например. А Вера Николаевна Пашенная была любимой ученицей Ленского Александра Павловича, портрет которого висит у меня в рабочем кабинете, первого русского режиссера-педагога, который воспитал Остужева, ту же Пашенную, Рыжову. Достаточно этих трех фамилий, чтобы понять, что это был за человек.
Тут на одном высоком собрании недавно стали говорить, что режиссурой стали у нас заниматься в 1903 или 1905 году (имея в виду Станиславского), я напомнил, что русский театр существует с 1756 года. История отсчитывает начало русского профессионального театра с издания указа императрицы Елизаветы в 1756-м о создании профессионального театра, который стал субсидироваться государством. Он назывался императорским театром. Отсюда и идет исчисление профессионального русского театра. А театральная школа возникла в 1809 году - при Малом театре. Она готовила в Большой и Малый театры.
- И что же - не было деления на оперных певцов и драматических актеров?
- Тогда ведь была в фаворе так называемая комическая опера, балет. Драма существовала, но не в таком масштабе, как впоследствии. Там отбирали детей, в том числе и из крепостных, готовили их с шести-семи лет для оперы, для балета, для драмы - для всего. А драматическая школа отпочковалась потом.
В общем, традиции - дело большое и серьезное. И жалко, когда то великое творческое начало, что сопутствовало становлению российского театра, замалчивается или не находит должного проникновения в сознание наших с вами современников. Я не скрываю, что обижен, я просто оскорблен за свой коллектив тем, что юбилей театра не нашел должного отражения на телевидении и вообще в СМИ. Нам не дали времени. Какие-то каналы сказали, что им это не очень интересно... А вот народу интересно. Нас завалили письмами. Один телеканал нашелся - дали сюжет о нас... а каналы «Культура», «Россия», которые давали нам обещания, просто подвели. Я бы даже на звал это больше, чем подвели...
- Возможно, это «заговор молчания», но стоит ли огорчаться, ведь народ любит Малый театр без напоминаний, сами сказали, не забывает. Значит, и помимо традиций есть за что... Известно, что вы приступили к репетициям «Трех сестер». Несколько лет назад я смотрел эту чеховскую пьесу во МХАТе в ефремовской постановке и решил, что это абсолют, ничего лучше в театре еще не видел. Хотя вообще к восторгам не склонен. А тут испытал что-то вроде потрясения. Идеальная режиссура, идеальные мизансцены, идеальная сценография, совершенная игра актеров -признанных, известных всей стране. Не говоря уже о чеховской драматургии... И когда мне сказали, что Юрий Соломин ставит «Трех сестер» в Малом театре, усомнился - неужели можно сделать лучше... Должно быть, это довольно непросто - создать рядом с тем, что есть во МХАТе, еще одно совершенство...
- Знаете, я никогда не стремлюсь кого-то удивить. И учу этому своих учеников и вообще молодых артистов. И сам никогда ни с кем не соревнуюсь. Все равно никто другой не сделает так, как ты думаешь, как ты хочешь, или так, как ты играешь... Почему? Потому что все мы люди разные. Если ты будешь стремиться удивить, победить, показать, что ты лучше, то напрасно растратишь время и талант. Есть ли у меня какая-то режиссерская концепция? У меня нет какой-то концепции Чехова, но есть его драматургия. И это главное. Мне и самому очень нравится эта работа ушедшего от нас Олега Ефремова. Что ж, хорошо, когда признают совершенным то, что и в самом деле заслуживает высокой оценки. Да, «Три сестры» идут во МХАТе, в «Современнике» у Волчек, а теперь вот будут и у нас. Но совершенное многообразно, оно не конечно, и стремиться к нему - значит стремиться, к бесконечному. А Чехов - он многомерен, полифоничен, он в полутонах, в недосказанностях. Пойдет ли к нам зритель, когда-то же можно посмотреть на другой сцене? Думаю, что пойдет, и дай Бог, долго будет идти. Вот «Царь Федор Иоаннович» в театре уже тридцать лет, а люди к нам идут. Им интересно испытать потрясения далеких эпох - попытаться разобраться, через какие коллизии развивались исторические судьбы России.
- А что, по-вашему, драматический театр сейчас может предложить молодым?
- Для юношей и девушек прежних эпох классический театр значил очень много. Он воспитывал, занимался духовным строительством, побуждал к поиску нравственных ориентиров. Наконец просто служил достойным способом развлечься. Конечно же, были и водевили, были и низкопробные пьески, шутовство и пошлятина, но это уже к классическому театру отношения не имело.
Сегодня души молодых дезориентированы иными соблазнами. Изобретены орудия влияния на сознание, многократно превышающие потенциал драматической сцены - и главным образом по степени воздействия на инстинкты. Но, как известно, не в силе бог, а в правде. А путь к ней неизбежно через классический театр пролегает.
Геннадий СТАРОСТЕНКО
«Учительская газета» 13 ноября 2003 г.
10.12.2003
Подробнее
Юрий Соломин: «Теперь у меня два дня рождения» После неприятностей со здоровьем он снова в форме. Причем в форме генерала спецслужб — в шпионском сериале «Родина ждет» («Первый канал»).
Юрий Соломин: «Теперь у меня два дня рождения»
После неприятностей со здоровьем он снова в форме. Причем в форме генерала спецслужб — в шпионском сериале «Родина ждет» («Первый канал»).
После неприятностей со здоровьем он снова в форме. Причем в форме генерала спецслужб — в шпионском сериале «Родина ждет» («Первый канал»).
Юрий Соломин: «Теперь у меня два дня рождения»
После неприятностей со здоровьем он снова в форме. Причем в форме генерала спецслужб — в шпионском сериале «Родина ждет» («Первый канал»). Юрий Мефодьевич играет ветерана госбезопасности, при любых обстоятельствах не оставляющего свой пост. Первое после болезни интервью актер дал «Антенне».
Играю разведчиков так, чтобы не было больно.
- Вы снова — положительный герой, энергичный, патриотичный. Режиссеры не видят вас отрицательным персонажем?
- На самом деле я играл отрицательные роли. Почему запомнились другие — не знаю, но не сказал бы, что мне это не нравится. Мой герой — генерал-контрразведчик. Разведка существует во всех странах, но мы в основном восхищаемся подвигами иностранных героев, а из аббревиатуры КГБ сделали страшилку — забыли, что она расшифровывается как «государственная безопасность», вещь совершенно необходимая.
Несколько лет назад я на гастролях в Израиле видел много пожилых людей с советскими орденами на груди, поющих советские песни военных лет. А у нас ветераны стесняются надевать ордена.
Должно что-то измениться. Во всяком случае я стараюсь играть такие роли, чтобы, как говорил герой Николая Островского, потом «не было мучительно больно».
- Фамилия вашего героя — Рокотов, прозвище среди коллег — Динамит за взрывной характер. В жизни вы тоже руководитель со стажем. А можете сорваться, накричать на подчиненных?
- Могу. Бог наградил меня темпераментом. Артисты народ эмоциональный, и я не исключение. Но могу точно сказать — ни на кого не кричу понапрасну. И это для людей повод не обижаться на меня, а задуматься о себе.
Нас, сибиряков, не согнуть.
- Сибирские корни дают о себе знать сегодня?
- Корни не могут остаться в прошлом, пока мне кровь полностью не поменяли. Могу сказать: никогда никому не кланялся и кланяться не буду. Меня иногда пытаются согнуть, заставить что-то попросить, протянуть руку. Но я этого не сделаю.
- Что дает вам такую уверенность в своих силах?
- Ощущение, что меня не оставят, если мне будет плохо. Я убедился в этом во время своей болезни. В августе после сложной операции я понял, как ко мне относятся коллеги и обычные люди, зрители. Раньше об этом совсем не думал: когда был полон сил и здоровья, просто жил, стараясь соблюдать основные заповеди. Видимо, у меня это получалось: когда понадобилась помощь, она пришла.
- Когда вы попали в больницу, говорили, что это просто обследование, а не операция.
- Я не хотел привлекать к себе ненужное внимание, почти никто не знал, в какой я больнице. Обойдусь без подробностей, но положение было настолько серьезное, что позже врачи сказали мне, что я буквально родился заново. Теперь у меня не один день рождения, а два — 18 июня и 13 августа.
Спасаю внучку от острых углов.
- Вы часто видитесь с внучкой Сашей?
- Она сейчас с нами, в Москве. Мы с женой всегда были против, чтобы она росла за границей, но родители считали иначе. Они до сих пор живут и работают в Лондоне, а внучка — с бабушкой и дедушкой. Конечно, с родителями часто встречается, приходится ездить туда-сюда, но я рад, что она живет в своей стране.
- Вы пытаетесь на нее как-то влиять или просто смотрите и радуетесь?
- Радуюсь ее успехам, недавно она получила премию на престижном международном музыкальном конкурсе. Больше всего радует, что она неглупый человек. Но мне хочется, чтобы она обошла те углы, которые доставили в свое время неприятности мне, и я продолжаю ее воспитывать.
Зачем мне миллион? За него надо расплачиваться.
- Приехав в Москву, вы с женой снимали углы. Сейчас ваш быт устроен. Где, на ваш взгляд, граница между необходимым и излишним?
- Граница там, где «потребительская» корзина рассчитана не по минимуму, как у нас сейчас, а по максимуму, когда пенсионер может купить все необходимое. Я в этом смысле -как все. Мне не нужен миллион. За него обязательно придется расплачиваться. Слушаю каждый день новости и думаю: неужели оно того стоило? Мне интереснее ставить спектакли -важно удовлетворение от дела. Но при этом я так воспитан, что на концерт не могу выйти в старом драном костюме и несвежей рубашке.
- Если правда, что вы согласились стать министром потому, что жена сказала «Надо!», интересно, часто ли вам приходится от нее слышать указания?
- Тогда «надо» означало, что речь идет об ответственности за нашу Родину. Но в быту другое дело, тут у нас все спокойно и вопросов «кто главный» не возникает.
- Малый театр планирует увековечить память Виталия Соломина?
- Эту тему я считаю некорректной — я его старший брат, я вместе с отцом забирал Виталия из роддома, но десятки других актеров Малого достойны того, чтобы их память увековечили. Сегодня действует фонд Виталия Соломина. Все, что театр должен был сделать для его памяти, было сделано.
- Бывает желание, подобно вашему герою из фильма «Скандальное происшествие», проснувшись утром, бросить все, не пойти на работу, разорвать все связи?
- Актерская работа происходит ежеминутно, можно ночью проснуться и повторить роль. И ты всегда на виду — не только на сцене. Это нормально для нас... Но все больше хочется побыть наедине с самим собой. Это удается только во время отдыха.
- А что для вас лучший отдых?
- Поехать за город, где слышен только шум леса. Странно — я ведь практически вырос в лесу, но в детстве его не любил. Тогда шум леса вызывал у меня не очень хорошие чувства, а сейчас, наоборот, успокаивает.
- А не мечтаете оказаться где-нибудь на другой планете — вашим именем названа одна!
- Мне не довелось посмотреть на нее даже в телескоп — это возможно в специальной обсерватории, которая находится в Крыму. Чтобы увидеть свою планету, я должен ехать в другое государство. Лучше подожду, пока такую обсерваторию построят у нас в России!
Блиц-опрос
- Какие ошибки, по-вашему, достойны прощения?
- Все, кроме предательства.
- Главное, чему вас научили преподаватели — легендарные актеры?
- Актерству нельзя научить, можно только научиться, это постоянная работа над собой.
-Идеальный литературный герой для сегодняшнего времени?
- В чем-то Чацкий, хотя он и не вполне идеален.
- Цитата из классики, определяющая ваше отношение к современной жизни?
-Опять же из Грибоедова: «А судьи кто?»
-Что больше всего раздражает в людях?
- Когда человек нагло уверен в своей правоте, хотя в данном вопросе ничего не понимает.
Досье «Антенны»
Родился: 18 июня 1935 года в г.Чите
(родители: отец Мефодий Викторович, мать Зинаида Ананьевна — преподаватели музыки
образование: Театральное училище им. М.Щепкина
карьера: всю творческую жизнь работает в Малом театре, сыграл в фильмах «Адъютант его превосходительства», «Красная палатка», «Дерсу Узала», «Летучая мышь», «Обыкновенное чудо» и др. Как режиссер снял телефильм «Скандальное происшествие в Брикмилле». С1988 г. — художественный руководитель Малого театра, в 1990-1992 гг. — первый министр культуры России
награды и звания: народный артист СССР и Кыргызстана, член-корреспондент Российской академии образования, кавалер орденов Дружбы народов, «За заслуги перед Отечеством» IV степени, японского ордена «За вклад в мировую культуру»
семья: жена Ольга Николаевна (1931 г.р., в прошлом — актриса МТЮЗа, сейчас -профессор Училища им. Щепкина), дочь Дарья (1965 г.р., преподаватель музыки), внучка Александра (1990 г.р.)
домашние животные: овчарка Маклай, терьер Ляля, дворняжки Яшка и Луша
Госбезопасность
обеспечивал
Вячеслав ШАДРОНОВ
«Антенна», 1-7 декабря 2003 г.
После неприятностей со здоровьем он снова в форме. Причем в форме генерала спецслужб — в шпионском сериале «Родина ждет» («Первый канал»). Юрий Мефодьевич играет ветерана госбезопасности, при любых обстоятельствах не оставляющего свой пост. Первое после болезни интервью актер дал «Антенне».
Играю разведчиков так, чтобы не было больно.
- Вы снова — положительный герой, энергичный, патриотичный. Режиссеры не видят вас отрицательным персонажем?
- На самом деле я играл отрицательные роли. Почему запомнились другие — не знаю, но не сказал бы, что мне это не нравится. Мой герой — генерал-контрразведчик. Разведка существует во всех странах, но мы в основном восхищаемся подвигами иностранных героев, а из аббревиатуры КГБ сделали страшилку — забыли, что она расшифровывается как «государственная безопасность», вещь совершенно необходимая.
Несколько лет назад я на гастролях в Израиле видел много пожилых людей с советскими орденами на груди, поющих советские песни военных лет. А у нас ветераны стесняются надевать ордена.
Должно что-то измениться. Во всяком случае я стараюсь играть такие роли, чтобы, как говорил герой Николая Островского, потом «не было мучительно больно».
- Фамилия вашего героя — Рокотов, прозвище среди коллег — Динамит за взрывной характер. В жизни вы тоже руководитель со стажем. А можете сорваться, накричать на подчиненных?
- Могу. Бог наградил меня темпераментом. Артисты народ эмоциональный, и я не исключение. Но могу точно сказать — ни на кого не кричу понапрасну. И это для людей повод не обижаться на меня, а задуматься о себе.
Нас, сибиряков, не согнуть.
- Сибирские корни дают о себе знать сегодня?
- Корни не могут остаться в прошлом, пока мне кровь полностью не поменяли. Могу сказать: никогда никому не кланялся и кланяться не буду. Меня иногда пытаются согнуть, заставить что-то попросить, протянуть руку. Но я этого не сделаю.
- Что дает вам такую уверенность в своих силах?
- Ощущение, что меня не оставят, если мне будет плохо. Я убедился в этом во время своей болезни. В августе после сложной операции я понял, как ко мне относятся коллеги и обычные люди, зрители. Раньше об этом совсем не думал: когда был полон сил и здоровья, просто жил, стараясь соблюдать основные заповеди. Видимо, у меня это получалось: когда понадобилась помощь, она пришла.
- Когда вы попали в больницу, говорили, что это просто обследование, а не операция.
- Я не хотел привлекать к себе ненужное внимание, почти никто не знал, в какой я больнице. Обойдусь без подробностей, но положение было настолько серьезное, что позже врачи сказали мне, что я буквально родился заново. Теперь у меня не один день рождения, а два — 18 июня и 13 августа.
Спасаю внучку от острых углов.
- Вы часто видитесь с внучкой Сашей?
- Она сейчас с нами, в Москве. Мы с женой всегда были против, чтобы она росла за границей, но родители считали иначе. Они до сих пор живут и работают в Лондоне, а внучка — с бабушкой и дедушкой. Конечно, с родителями часто встречается, приходится ездить туда-сюда, но я рад, что она живет в своей стране.
- Вы пытаетесь на нее как-то влиять или просто смотрите и радуетесь?
- Радуюсь ее успехам, недавно она получила премию на престижном международном музыкальном конкурсе. Больше всего радует, что она неглупый человек. Но мне хочется, чтобы она обошла те углы, которые доставили в свое время неприятности мне, и я продолжаю ее воспитывать.
Зачем мне миллион? За него надо расплачиваться.
- Приехав в Москву, вы с женой снимали углы. Сейчас ваш быт устроен. Где, на ваш взгляд, граница между необходимым и излишним?
- Граница там, где «потребительская» корзина рассчитана не по минимуму, как у нас сейчас, а по максимуму, когда пенсионер может купить все необходимое. Я в этом смысле -как все. Мне не нужен миллион. За него обязательно придется расплачиваться. Слушаю каждый день новости и думаю: неужели оно того стоило? Мне интереснее ставить спектакли -важно удовлетворение от дела. Но при этом я так воспитан, что на концерт не могу выйти в старом драном костюме и несвежей рубашке.
- Если правда, что вы согласились стать министром потому, что жена сказала «Надо!», интересно, часто ли вам приходится от нее слышать указания?
- Тогда «надо» означало, что речь идет об ответственности за нашу Родину. Но в быту другое дело, тут у нас все спокойно и вопросов «кто главный» не возникает.
- Малый театр планирует увековечить память Виталия Соломина?
- Эту тему я считаю некорректной — я его старший брат, я вместе с отцом забирал Виталия из роддома, но десятки других актеров Малого достойны того, чтобы их память увековечили. Сегодня действует фонд Виталия Соломина. Все, что театр должен был сделать для его памяти, было сделано.
- Бывает желание, подобно вашему герою из фильма «Скандальное происшествие», проснувшись утром, бросить все, не пойти на работу, разорвать все связи?
- Актерская работа происходит ежеминутно, можно ночью проснуться и повторить роль. И ты всегда на виду — не только на сцене. Это нормально для нас... Но все больше хочется побыть наедине с самим собой. Это удается только во время отдыха.
- А что для вас лучший отдых?
- Поехать за город, где слышен только шум леса. Странно — я ведь практически вырос в лесу, но в детстве его не любил. Тогда шум леса вызывал у меня не очень хорошие чувства, а сейчас, наоборот, успокаивает.
- А не мечтаете оказаться где-нибудь на другой планете — вашим именем названа одна!
- Мне не довелось посмотреть на нее даже в телескоп — это возможно в специальной обсерватории, которая находится в Крыму. Чтобы увидеть свою планету, я должен ехать в другое государство. Лучше подожду, пока такую обсерваторию построят у нас в России!
Блиц-опрос
- Какие ошибки, по-вашему, достойны прощения?
- Все, кроме предательства.
- Главное, чему вас научили преподаватели — легендарные актеры?
- Актерству нельзя научить, можно только научиться, это постоянная работа над собой.
-Идеальный литературный герой для сегодняшнего времени?
- В чем-то Чацкий, хотя он и не вполне идеален.
- Цитата из классики, определяющая ваше отношение к современной жизни?
-Опять же из Грибоедова: «А судьи кто?»
-Что больше всего раздражает в людях?
- Когда человек нагло уверен в своей правоте, хотя в данном вопросе ничего не понимает.
Досье «Антенны»
Родился: 18 июня 1935 года в г.Чите
(родители: отец Мефодий Викторович, мать Зинаида Ананьевна — преподаватели музыки
образование: Театральное училище им. М.Щепкина
карьера: всю творческую жизнь работает в Малом театре, сыграл в фильмах «Адъютант его превосходительства», «Красная палатка», «Дерсу Узала», «Летучая мышь», «Обыкновенное чудо» и др. Как режиссер снял телефильм «Скандальное происшествие в Брикмилле». С1988 г. — художественный руководитель Малого театра, в 1990-1992 гг. — первый министр культуры России
награды и звания: народный артист СССР и Кыргызстана, член-корреспондент Российской академии образования, кавалер орденов Дружбы народов, «За заслуги перед Отечеством» IV степени, японского ордена «За вклад в мировую культуру»
семья: жена Ольга Николаевна (1931 г.р., в прошлом — актриса МТЮЗа, сейчас -профессор Училища им. Щепкина), дочь Дарья (1965 г.р., преподаватель музыки), внучка Александра (1990 г.р.)
домашние животные: овчарка Маклай, терьер Ляля, дворняжки Яшка и Луша
Госбезопасность
обеспечивал
Вячеслав ШАДРОНОВ
«Антенна», 1-7 декабря 2003 г.
28.11.2003
Подробнее
Юрий Соломин – Газете: «Слово «родина» мы как-то измочалили» Сегодня Первый канал начнет показывать самый крупнобюджетный многосерийный фильм на российском ТВ за последние десять лет — шпионский боевик «Родина ждет».
Юрий Соломин – Газете: «Слово «родина» мы как-то измочалили»
Сегодня Первый канал начнет показывать самый крупнобюджетный многосерийный фильм на российском ТВ за последние десять лет — шпионский боевик «Родина ждет».
Сегодня Первый канал начнет показывать самый крупнобюджетный многосерийный фильм на российском ТВ за последние десять лет — шпионский боевик «Родина ждет».
Юрий Соломин – Газете: «Слово «родина» мы как-то измочалили»
Сегодня Первый канал начнет показывать самый крупнобюджетный многосерийный фильм на российском ТВ за последние десять лет — шпионский боевик «Родина ждет». Замечательный артист, глава Малого театра, звезда «Адъютанта его превосходительства» Юрий Соломин сыграл в фильме роль генерала ФСБ. Об этом он рассказал подробнее в интервью Антону Долину.
— Что вас заставило отвлечься от сложной работы в Малом театре и согласиться сыграть в фильме «Родина ждет»?
— У нас, у актеров, существует какой-то выбор из того, что предлагается: предложенное в этом фильме меня привлекло. В последние годы я снимался не так много, хотя на днях будет премьера еще одного фильма, «Прощания в июне», где я снимался три года назад. Я и тогда говорил, что мне не хочется сниматься «в стол». А «Родина ждет» делалась для того, чтобы жить в работе, а не заниматься какими-то исследованиями и измышлениями. Когда меня пригласили, была уже снята натура в Средней Азии. Режиссер, Олег Погодин, показал мне отснятый материал минут на сорок, и когда я посмотрел, мне захотелось сниматься. Уж очень все было профессионально — и режиссура, и операторская работа, и монтаж. Сейчас очень много остросюжетного кино, но «Родина ждет» отличается от общего уровня.
— Расскажите подробнее о вашем герое, который продолжает череду вами же сыгранных персонажей-разведчиков.
— Роль у меня небольшая, но требующая акцента. Есть небольшие роли, без которых не может существовать фильм. Это генерал ФСБ, ведущий дело, начальник отдела Рокотов. У него кадры, работники, заместители, но принимает решения он. Из кабинета: у меня все сцены кабинетные или прогулочные. Он следит за исполнителями и направляет их. Я таких персонажей знаю, играл их, и возраст мой подошел соответствующий. Думаю, что работаю в фильме в тех же темпоритмах, что всегда работал.
— В общем, это М из фильмов о Джеймсе Бонде?
— Можно и так считать, но я считаю, что это скорее персонаж Тихонова из «ТАСС уполномочен заявить». Начальник отдела есть начальник отдела. Это как руководитель театра. Вот у меня в театре работают 650 человек, к каждому свой подход. Не то чтобы это помогло мне сыграть роль, но я это знаю. Возраст и физическое состояние заставляют меньше прыгать и больше думать. И задумываться. И отвечать за что-то. Персонаж, которого я играю, думает так же. Да, может, проскочит какая-то шутка, но основан он на серьезном отношении и ответственности.
— Как себя ощущали, играя генерала ФСБ?
— Профессия работников ФСБ — теперь поменялась аббревиатура, но на самом деле это работники КГБ — существует, существовала и будет существовать. С каждым годом все больше и больше этому уделяется внимания, с каждым годом эта профессия все более востребована. Как ни назовите — будь она экономическая разведка, но разведка есть разведка. Комитет государственной безопасности — эти три буквы, КГБ, у нас вызывают не самые добрые
воспоминания, хотя такие работники существуют во всем мире. Мне приходилось сниматься в таких фильмах, играть таких людей, и я встречался с ними в жизни. В западных фильмах об агенте 007, которыми мы восторгаемся, действует то же КГБ, только английское.
За последние годы, учитывая развал государства и новое формирование этих органов, многое изменилось. Но я все-таки — за героев. Без них не может формироваться общество. Если мы не показываем героев науки, медицины и т.д. — хотя они существуют, — то можем сформировать у зрителей отношение к государству через отношение к сотрудникам этих структур, осуществляющих защиту общества и человека, хотим мы или не хотим. К сожалению, многие профессионалы были вынуждены уйти из органов по своим причинам — будь то возраст или политические причины, — потому так быстро и возникла деятельность различных охранных предприятий, куда перешли пятьдесят процентов профессионалов. Это было большой ошибкой.
— Другими словами, фильм, подобный «Родине ждет», по-вашему, может поднять дух и вернуть уважение к былым авторитетам?
— Мне бы хотелось так думать. Хотя есть в нем какие-то современные моменты, сохраняется интонация гордости за свою родину. Я хотел не употреблять слово «родина» — как-то мы его измочалили, оно мало сейчас звучит. Автор и режиссер правильно сделал, что не поменял название, хотя обсуждались и другие варианты. Мало у нас сейчас призывов, плакатов, где говорилось бы о родине. Хотя мы прекрасно понимаем, что одними призывами ничего не сделаешь. Но все равно мы работаем, чтобы слово «родина» и родная речь в учебниках жили в народе — или хотя бы в зрителях, которые смотрят телевидение. А телевидение смотрит народ, те люди, для которых слово «родина» очень дорого. Для меня в том числе.
— Забавно, ведь в учебники «Родной речи» слово «родина» попало из песни «С чего начинается родина?», которая, в свою очередь, позаимствована из легендарного фильма о разведчиках «Щит и меч»...
— Родина есть у всех, и любовь к родине надо прививать с пеленок. Когда звучит американский гимн, американцы кладут руку на сердце. И это не показуха! У многих из них возникают на глазах слезы. Купить всех невозможно, заставить всех плакать тоже невозможно — это только профессионалы могут, артисты. Во многих западных государствах прививается любовь к родине. Там, в Америке, выступают против войны... Но не против родины. Я мечтаю, чтобы это возвратилось и в нашу страну. Ведь не все в СССР было так уж плохо, точно так же, как не все было хорошо. Но образование было хорошее, армия была сильная. Что такое сильная армия? Это когда уважают и побаиваются! Наука была прекрасная, не говоря уж о культуре, здесь мы были впереди планеты всей.
— Вы не опасаетесь, что «Родина ждет» не только разбудит в ком-то патриотизм, но и покажется предвыборным выступлением в поддержку «партии власти» и нынешнего президента, вышедшего из соответствующих органов?
— В фильме как раз об этом речи и нет! Речь там идет о родине. Вот вы говорите, президент вышел... Назовите мне хоть одного из банкиров-миллионеров, который не вышел бы из комсомола! Да, мы все откуда-то вышли. Из родины. Я понимаю, что сейчас такое время — чихни, и скажут: это потому что начинается эпидемия, к выборам... А у человека просто насморк. Меня не волнует эта сторона, хотя я по телевизору смотрю ежедневно эти баталии. И прихожу к выводу, что этого показывать не надо. От того, что кто-то из депутатов обзовет другого кандидата нецензурными словами и скажет какие-то реплики против президента, электорат теперь уже не удивится. Сейчас еще говорят: «А эти отказались, из соответствующих органов?
В фильме как раз об этом речи и нет! Речь там идет о родине. Вот вы говорите, президент вышел... Назовите мне хоть одного из банкиров-миллионеров, который не вышел бы из комсомола! Да, мы все откуда-то вышли. Из родины. Я понимаю, что сейчас такое время — чихни, и скажут: это потому что начинается эпидемия, к выборам... А у человека просто насморк. Меня не волнует эта сторона, хотя я по телевизору смотрю ежедневно эти баталии. И прихожу к выводу, что этого показывать не надо. От того, что кто-то из депутатов обзовет другого кандидата нецензурными словами и скажет какие-то реплики против президента, электорат теперь уже не удивится. Сейчас еще говорят: «А эти отказались, потому что им не надо, они «партия власти». Ну не хотят они в этом участвовать. Вот мне бы предложили — я бы тоже отказался. Почему я должен, если не хочу? Хотите — выберите меня, не хотите — не выбирайте, что ж я буду доказывать, мол, я хороший, а ты — тьфу? Иногда даже вынуждают тех, кто не хотел бы этого, а хотел свою программу защитить, плевать на другого. Я бы лучше это время отдал...
— Показу фильма «Родина ждет»?
— Или этому, или старым нашим фильмам, в которых тоже говорится о хороших вещах. Историческим программам — ведь история у нас очень богата. Скоро наступит праздник, 60 лет со дня окончания войны, День Победы. Полтора года для подготовки — очень маленький срок, поверьте мне. Мы, мой возраст, через это прошли и знаем, кто победил, а молодежь некоторая не знает. Я сам видел по телевидению, что наши ребята молодые, которые на этой родине живут и выросли, говорят: «Не знаю, кто победил, кажется, американцы». Надо подумать о программах для школьников и молодежи. Ведь того, что мы споем на Поклонной горе или у Кремля песни военных лет, а потом перейдем к хлопанью и скандированию, сердце не воспримет — это чисто физические упражнения.
Чтобы понять сердцем, нужно услышать. Тогда это переходит в орган, который называется душа. Еще говорят «русская душа». Без слов «русская душа», «родина», «моя земля» и так далее, без русских народных сказок нам не выжить. Мы живем здесь, а если тебе не нравится — уезжай, тем более деньги есть. У детей с детского сада нужно воспитывать гордость за деревце, которое они посадят. Были переборы в СССР, но, когда на праздник сажали деревья в парке, это же не плохо! Хуже, когда сегодня уничтожают детские площадки.
— «Родина ждет» явно ориентируется на западную динамичную традицию, восходящую к Джеймсу Бонду, а не на неторопливую отечественную традицию «Адъютанта его превосходительства» или «Семнадцати мгновений весны». Бондовская ирония в «Родине ждет» тоже есть? И можно ли сегодня обойтись без юмора, говоря на эти темы?
— Я считаю, что нужно обходиться без иронии. С другой стороны, тот сленг, который неминуемо присутствует в разговоре, существует, хочешь не хочешь. Темпоритмы нашей жизни не могут не проявляться в современной драматургии. Техника съемки и исполнения изменилась, меняется и динамика. Сегодня и материал другой. Телевидение задалбливает нас очень быстрыми информационными сообщениями, и фильмы тоже приобрели такое ускорение в движении. В этом отношении можно сказать, что мы работаем «под Голливуд». Но посмотрите на информационность телеграфного формата — во всем, даже в рекламе! Ни одной рекламы, кроме памперсов и прокладок, я не запомнил. Не говоря о телефонах, которые просто невозможно уловить. Я даже не понимаю, почему это не волнует заказчиков рекламы, ведь понять невозможно, куда бежать! Однажды я случайно увидел, как рекламировали пластины обогревательные, тонкие, как фанерки. Мне надо было таких несколько штук, чтобы собакам поставить в будке и чтобы пожара не было. Стал смотреть эти рекламы. Ничего не запомнил! С первого раза записал только две цифры и дальше не мог. Не сидеть же целый день у телевизора? Случайно мне один знакомый подарил. Мне надо больше, но неудобно у знакомого спрашивать, где купил...
— Остались ли у вас несыгранные роли, о которых вы до сих пор мечтаете? Вопреки гонорару и здравому смыслу сыграли бы...
— Ставок теперь уже нет, но о гонорарах я по привычке не задумываюсь. Если я скажу, что хочу играть классику, то никого не удивлю. Вообще я жадный. Я мало играл комедий. В театре больше, а в кино только «Летучую мышь» и «Обыкновенное чудо». Я очень люблю Чехова, играю его всю жизнь, начиная с Треплева в дипломном спектакле. Чехов говорил, обращаясь к господам актерам: не смотрите, что кого-то убивают, а кто-то плачет, ищите юмор. У него всегда рядом со смешным трагическое, рядом с трагическим смешное. И анекдоты у нас в стране так появляются: чем хуже, тем они смешнее. Не может все быть очень серьезным, иначе можно сойти с ума.
«адъютант» стал «его превосходительством»
Юрий Мефодиевич Соломин (род. 1935) — уроженец Читы, выпускник Щепкинского училища, человек, оставшийся верным на всю жизнь воспитавшему его Малому театру, худруком которого, а также режиссером и бессменной звездой он является в последние годы. Сказать с уверенностью, считать ли более значительным вклад этого в лучшем смысле слова академического артиста в отечественный театр — больше не в развитие, а в сохранение и упрочение его традиций (недаром самой его запоминающейся ролью стал чеховский дядя Ваня) — или в кино, невозможно. Разве что констатировать, что его призванием оказался телевизионный, а не широкий экран. Впрочем, Юрий Соломин был одним из тех, кто заставлял забыть о разнице и, во всяком случае, не считать ее качественной. Его роль 1969 года в «Адъютанте его превосходительства» Евгения Ташкова — хрестоматийная классика, учебник актерского достоинства и благородной сдержанности, так редко встречающейся в советском кино. За эту роль он получил в 1971-м премию РСФСР имени братьев Васильевых, она же стала самой известной в его карьере. Хотя были и другие, почти сорок, ничуть не уступающие: вспомнить хотя бы изысканную виньетку в «Обыкновенном чуде» Марка Захарова (1978). В конце концов, не случайно же великий Акира Куросава выбрал из всех отечественных артистов именно Юрия Соломина на центральную роль в «Дерсу Узала» (1975). В последнее время актер отдает себя общественной и театральной деятельности, на экране появляется крайне редко. Фильм Олега Погодина «Родина ждет» — опыт, возвращающий Соломина к лучшим ролям прошлых лет, от «Адъютанта» до «ТАСС уполномочен заявить» Владимира Фокина (1984).
Антон Долин
«Газета» 24 ноября 2003 г.
Сегодня Первый канал начнет показывать самый крупнобюджетный многосерийный фильм на российском ТВ за последние десять лет — шпионский боевик «Родина ждет». Замечательный артист, глава Малого театра, звезда «Адъютанта его превосходительства» Юрий Соломин сыграл в фильме роль генерала ФСБ. Об этом он рассказал подробнее в интервью Антону Долину.
— Что вас заставило отвлечься от сложной работы в Малом театре и согласиться сыграть в фильме «Родина ждет»?
— У нас, у актеров, существует какой-то выбор из того, что предлагается: предложенное в этом фильме меня привлекло. В последние годы я снимался не так много, хотя на днях будет премьера еще одного фильма, «Прощания в июне», где я снимался три года назад. Я и тогда говорил, что мне не хочется сниматься «в стол». А «Родина ждет» делалась для того, чтобы жить в работе, а не заниматься какими-то исследованиями и измышлениями. Когда меня пригласили, была уже снята натура в Средней Азии. Режиссер, Олег Погодин, показал мне отснятый материал минут на сорок, и когда я посмотрел, мне захотелось сниматься. Уж очень все было профессионально — и режиссура, и операторская работа, и монтаж. Сейчас очень много остросюжетного кино, но «Родина ждет» отличается от общего уровня.
— Расскажите подробнее о вашем герое, который продолжает череду вами же сыгранных персонажей-разведчиков.
— Роль у меня небольшая, но требующая акцента. Есть небольшие роли, без которых не может существовать фильм. Это генерал ФСБ, ведущий дело, начальник отдела Рокотов. У него кадры, работники, заместители, но принимает решения он. Из кабинета: у меня все сцены кабинетные или прогулочные. Он следит за исполнителями и направляет их. Я таких персонажей знаю, играл их, и возраст мой подошел соответствующий. Думаю, что работаю в фильме в тех же темпоритмах, что всегда работал.
— В общем, это М из фильмов о Джеймсе Бонде?
— Можно и так считать, но я считаю, что это скорее персонаж Тихонова из «ТАСС уполномочен заявить». Начальник отдела есть начальник отдела. Это как руководитель театра. Вот у меня в театре работают 650 человек, к каждому свой подход. Не то чтобы это помогло мне сыграть роль, но я это знаю. Возраст и физическое состояние заставляют меньше прыгать и больше думать. И задумываться. И отвечать за что-то. Персонаж, которого я играю, думает так же. Да, может, проскочит какая-то шутка, но основан он на серьезном отношении и ответственности.
— Как себя ощущали, играя генерала ФСБ?
— Профессия работников ФСБ — теперь поменялась аббревиатура, но на самом деле это работники КГБ — существует, существовала и будет существовать. С каждым годом все больше и больше этому уделяется внимания, с каждым годом эта профессия все более востребована. Как ни назовите — будь она экономическая разведка, но разведка есть разведка. Комитет государственной безопасности — эти три буквы, КГБ, у нас вызывают не самые добрые
воспоминания, хотя такие работники существуют во всем мире. Мне приходилось сниматься в таких фильмах, играть таких людей, и я встречался с ними в жизни. В западных фильмах об агенте 007, которыми мы восторгаемся, действует то же КГБ, только английское.
За последние годы, учитывая развал государства и новое формирование этих органов, многое изменилось. Но я все-таки — за героев. Без них не может формироваться общество. Если мы не показываем героев науки, медицины и т.д. — хотя они существуют, — то можем сформировать у зрителей отношение к государству через отношение к сотрудникам этих структур, осуществляющих защиту общества и человека, хотим мы или не хотим. К сожалению, многие профессионалы были вынуждены уйти из органов по своим причинам — будь то возраст или политические причины, — потому так быстро и возникла деятельность различных охранных предприятий, куда перешли пятьдесят процентов профессионалов. Это было большой ошибкой.
— Другими словами, фильм, подобный «Родине ждет», по-вашему, может поднять дух и вернуть уважение к былым авторитетам?
— Мне бы хотелось так думать. Хотя есть в нем какие-то современные моменты, сохраняется интонация гордости за свою родину. Я хотел не употреблять слово «родина» — как-то мы его измочалили, оно мало сейчас звучит. Автор и режиссер правильно сделал, что не поменял название, хотя обсуждались и другие варианты. Мало у нас сейчас призывов, плакатов, где говорилось бы о родине. Хотя мы прекрасно понимаем, что одними призывами ничего не сделаешь. Но все равно мы работаем, чтобы слово «родина» и родная речь в учебниках жили в народе — или хотя бы в зрителях, которые смотрят телевидение. А телевидение смотрит народ, те люди, для которых слово «родина» очень дорого. Для меня в том числе.
— Забавно, ведь в учебники «Родной речи» слово «родина» попало из песни «С чего начинается родина?», которая, в свою очередь, позаимствована из легендарного фильма о разведчиках «Щит и меч»...
— Родина есть у всех, и любовь к родине надо прививать с пеленок. Когда звучит американский гимн, американцы кладут руку на сердце. И это не показуха! У многих из них возникают на глазах слезы. Купить всех невозможно, заставить всех плакать тоже невозможно — это только профессионалы могут, артисты. Во многих западных государствах прививается любовь к родине. Там, в Америке, выступают против войны... Но не против родины. Я мечтаю, чтобы это возвратилось и в нашу страну. Ведь не все в СССР было так уж плохо, точно так же, как не все было хорошо. Но образование было хорошее, армия была сильная. Что такое сильная армия? Это когда уважают и побаиваются! Наука была прекрасная, не говоря уж о культуре, здесь мы были впереди планеты всей.
— Вы не опасаетесь, что «Родина ждет» не только разбудит в ком-то патриотизм, но и покажется предвыборным выступлением в поддержку «партии власти» и нынешнего президента, вышедшего из соответствующих органов?
— В фильме как раз об этом речи и нет! Речь там идет о родине. Вот вы говорите, президент вышел... Назовите мне хоть одного из банкиров-миллионеров, который не вышел бы из комсомола! Да, мы все откуда-то вышли. Из родины. Я понимаю, что сейчас такое время — чихни, и скажут: это потому что начинается эпидемия, к выборам... А у человека просто насморк. Меня не волнует эта сторона, хотя я по телевизору смотрю ежедневно эти баталии. И прихожу к выводу, что этого показывать не надо. От того, что кто-то из депутатов обзовет другого кандидата нецензурными словами и скажет какие-то реплики против президента, электорат теперь уже не удивится. Сейчас еще говорят: «А эти отказались, из соответствующих органов?
В фильме как раз об этом речи и нет! Речь там идет о родине. Вот вы говорите, президент вышел... Назовите мне хоть одного из банкиров-миллионеров, который не вышел бы из комсомола! Да, мы все откуда-то вышли. Из родины. Я понимаю, что сейчас такое время — чихни, и скажут: это потому что начинается эпидемия, к выборам... А у человека просто насморк. Меня не волнует эта сторона, хотя я по телевизору смотрю ежедневно эти баталии. И прихожу к выводу, что этого показывать не надо. От того, что кто-то из депутатов обзовет другого кандидата нецензурными словами и скажет какие-то реплики против президента, электорат теперь уже не удивится. Сейчас еще говорят: «А эти отказались, потому что им не надо, они «партия власти». Ну не хотят они в этом участвовать. Вот мне бы предложили — я бы тоже отказался. Почему я должен, если не хочу? Хотите — выберите меня, не хотите — не выбирайте, что ж я буду доказывать, мол, я хороший, а ты — тьфу? Иногда даже вынуждают тех, кто не хотел бы этого, а хотел свою программу защитить, плевать на другого. Я бы лучше это время отдал...
— Показу фильма «Родина ждет»?
— Или этому, или старым нашим фильмам, в которых тоже говорится о хороших вещах. Историческим программам — ведь история у нас очень богата. Скоро наступит праздник, 60 лет со дня окончания войны, День Победы. Полтора года для подготовки — очень маленький срок, поверьте мне. Мы, мой возраст, через это прошли и знаем, кто победил, а молодежь некоторая не знает. Я сам видел по телевидению, что наши ребята молодые, которые на этой родине живут и выросли, говорят: «Не знаю, кто победил, кажется, американцы». Надо подумать о программах для школьников и молодежи. Ведь того, что мы споем на Поклонной горе или у Кремля песни военных лет, а потом перейдем к хлопанью и скандированию, сердце не воспримет — это чисто физические упражнения.
Чтобы понять сердцем, нужно услышать. Тогда это переходит в орган, который называется душа. Еще говорят «русская душа». Без слов «русская душа», «родина», «моя земля» и так далее, без русских народных сказок нам не выжить. Мы живем здесь, а если тебе не нравится — уезжай, тем более деньги есть. У детей с детского сада нужно воспитывать гордость за деревце, которое они посадят. Были переборы в СССР, но, когда на праздник сажали деревья в парке, это же не плохо! Хуже, когда сегодня уничтожают детские площадки.
— «Родина ждет» явно ориентируется на западную динамичную традицию, восходящую к Джеймсу Бонду, а не на неторопливую отечественную традицию «Адъютанта его превосходительства» или «Семнадцати мгновений весны». Бондовская ирония в «Родине ждет» тоже есть? И можно ли сегодня обойтись без юмора, говоря на эти темы?
— Я считаю, что нужно обходиться без иронии. С другой стороны, тот сленг, который неминуемо присутствует в разговоре, существует, хочешь не хочешь. Темпоритмы нашей жизни не могут не проявляться в современной драматургии. Техника съемки и исполнения изменилась, меняется и динамика. Сегодня и материал другой. Телевидение задалбливает нас очень быстрыми информационными сообщениями, и фильмы тоже приобрели такое ускорение в движении. В этом отношении можно сказать, что мы работаем «под Голливуд». Но посмотрите на информационность телеграфного формата — во всем, даже в рекламе! Ни одной рекламы, кроме памперсов и прокладок, я не запомнил. Не говоря о телефонах, которые просто невозможно уловить. Я даже не понимаю, почему это не волнует заказчиков рекламы, ведь понять невозможно, куда бежать! Однажды я случайно увидел, как рекламировали пластины обогревательные, тонкие, как фанерки. Мне надо было таких несколько штук, чтобы собакам поставить в будке и чтобы пожара не было. Стал смотреть эти рекламы. Ничего не запомнил! С первого раза записал только две цифры и дальше не мог. Не сидеть же целый день у телевизора? Случайно мне один знакомый подарил. Мне надо больше, но неудобно у знакомого спрашивать, где купил...
— Остались ли у вас несыгранные роли, о которых вы до сих пор мечтаете? Вопреки гонорару и здравому смыслу сыграли бы...
— Ставок теперь уже нет, но о гонорарах я по привычке не задумываюсь. Если я скажу, что хочу играть классику, то никого не удивлю. Вообще я жадный. Я мало играл комедий. В театре больше, а в кино только «Летучую мышь» и «Обыкновенное чудо». Я очень люблю Чехова, играю его всю жизнь, начиная с Треплева в дипломном спектакле. Чехов говорил, обращаясь к господам актерам: не смотрите, что кого-то убивают, а кто-то плачет, ищите юмор. У него всегда рядом со смешным трагическое, рядом с трагическим смешное. И анекдоты у нас в стране так появляются: чем хуже, тем они смешнее. Не может все быть очень серьезным, иначе можно сойти с ума.
«адъютант» стал «его превосходительством»
Юрий Мефодиевич Соломин (род. 1935) — уроженец Читы, выпускник Щепкинского училища, человек, оставшийся верным на всю жизнь воспитавшему его Малому театру, худруком которого, а также режиссером и бессменной звездой он является в последние годы. Сказать с уверенностью, считать ли более значительным вклад этого в лучшем смысле слова академического артиста в отечественный театр — больше не в развитие, а в сохранение и упрочение его традиций (недаром самой его запоминающейся ролью стал чеховский дядя Ваня) — или в кино, невозможно. Разве что констатировать, что его призванием оказался телевизионный, а не широкий экран. Впрочем, Юрий Соломин был одним из тех, кто заставлял забыть о разнице и, во всяком случае, не считать ее качественной. Его роль 1969 года в «Адъютанте его превосходительства» Евгения Ташкова — хрестоматийная классика, учебник актерского достоинства и благородной сдержанности, так редко встречающейся в советском кино. За эту роль он получил в 1971-м премию РСФСР имени братьев Васильевых, она же стала самой известной в его карьере. Хотя были и другие, почти сорок, ничуть не уступающие: вспомнить хотя бы изысканную виньетку в «Обыкновенном чуде» Марка Захарова (1978). В конце концов, не случайно же великий Акира Куросава выбрал из всех отечественных артистов именно Юрия Соломина на центральную роль в «Дерсу Узала» (1975). В последнее время актер отдает себя общественной и театральной деятельности, на экране появляется крайне редко. Фильм Олега Погодина «Родина ждет» — опыт, возвращающий Соломина к лучшим ролям прошлых лет, от «Адъютанта» до «ТАСС уполномочен заявить» Владимира Фокина (1984).
Антон Долин
«Газета» 24 ноября 2003 г.
24.11.2003
Подробнее
Юрий Соломин о Михаиле Царёве: «Актер, дипломат, нестяжатель»
1 декабря исполняется 100 лет со дня рождения замечательного артиста, выдающегося театрального деятеля Михаила Ивановича Царева.
Юрий Соломин о Михаиле Царёве: «Актер, дипломат, нестяжатель»
1 декабря исполняется 100 лет со дня рождения замечательного артиста, выдающегося театрального деятеля Михаила Ивановича Царева. Это был уникальный человек. Он учился у великих мастеров русской сцены. Я не знаю, может быть, это слово немодное сегодня, но он был нестяжатель. После его кончины у семьи ничего не осталось – ни дачи, ни сберкнижек, ни, тем более, зарубежных вкладов. Я «в наследство» от него получил квартиру на шестом этаже, где по сегодняшний день, как и тогда, течет крыша. Но он оставил после себя имя. Помню его выдающееся терпение на съезде ВТО, когда его сняли с должности председателя. Я видел Михаила Ивановича в перерыве между заседаниями, он был очень болен. Но достойно выслушал все, что было сказано в его адрес. К нему приезжала «скорая помощь» — он ни слова никому об этом не сказал. Затем кому-то в голову пришла благородная мысль – избрать Царева почетным председателем Всероссийского театрального общества. Михаил Иванович пришел на это заседание, посидел, поблагодарил и отказался по состоянию здоровья.
Мы сегодня часто вспоминаем о его человеческой доброте. «Никогда, — говорил он, — в этих стенах никогда не надо соревноваться, интриговать… Разберемся!» Была у нас такая семерка, ее называли «великолепная семерка», которая вместо худсовета руководила театром. Ирина Анатольевна Ликсо входила туда, Виктор Иванович Коршунов, Жаров, Ильинский, Гоголева, я тоже по молодости. И, вы знаете, поступали тогда такие распоряжения сверху, которые не шли на благо театра, но которые нужно было выполнять. А он ведь был и председателем ВТО, и руководителем театра, и не выполнять команд сверху было довольно-таки трудно. Вот в этом кабинете – многие свидетели здесь – ни одной такой бумаги исполнено не было. Что он делал? Царев был дипломат… Все выслушивал, и в самом конце говорил: «Ну, я получил тут одну бумагу …», и зачитывал бумагу, что, например, нужно сокращать двадцать пять процентов труппы. И он говорил: «Ну…» и смотрел на всех присутствующих. Мол, у кого поднимется рука? – такой подтекст был. И говорил: «Ну, я довел до вашего сведения, ну, мы подумаем…», эту бумагу клал в стол, и по-моему, она до сих пор там так и лежит. Ни одной бумаги не было пущено в ход. Так и лежат.
Одно время его ненадолго сняли из директоров, снятие было жестокое. Представляю, как это трудно было перенести… И он простым артистом поехал на гастроли в Одессу и в Николаев, и чувствовал себя абсолютно свободным. Я помню, ко мне в Николаеве наша молодежь прибежала ночью: «Слушай, у тебя, говорят, коньяк есть, там Михаил Иванович Царев читает!» Он ночами тогда имел возможность читать молодым артистам, а читал он потрясающе. Бутылка коньяку стояла перед ним, никто ее не трогал, только Михаил Иванович. И вот на следующий день после такого художественного чтения, мы возвращались в Москву. Летело три человека, один из хора и два артиста, один из них был я. Молодые артисты, мы сидели в хвосте вместе с Михаилом Ивановичем. Было очень тяжело, мало того, еще какая-то девушка сидела, у нее не было места, и Царев посадил ее рядом. Молодой актер подошел еще в аэропорту и говорит ему: «Михаил Иванович, пива не хотите?» Утром, в семь часов. Он говорит: «Почему пива?» — «А что?» — «Можно и коньяк». Этот актер взял коньяк, и вот мы летели в хвосте, нас так болтало! Михаил Иванович был уже не первой молодости, но дорогу переносил бодро, смеялся, у него смех раскатистый такой был, пил этот коньяк, и по наиву мы его спросили: «Михаил Иванович…» А в то время в театре было очень много конфликтов, уже после Михаила Ивановича из театра ушли Ильинский и Бабочкин, которые выступали в свое время против Царева очень мощно и сильно. А потом оказалось, что удар по Цареву рикошетом пришелся и по ним… Они не могли работать с новым директором и ушли из театра. И мы спросили: «Михаил Иванович! — (вроде как на свободе — наш брат артист) — Вот что бы вы сделали, как поступили бы с Бабочкиным и Ильинским?..» Он ответил: «Я бы вернул стариков…» Мы прилетели. В аэропорту Внуково его встречали какие-то люди. Это был сентябрь, мы ушли в отпуск, я даже не знал этих людей, они были из ВТО. Короче говоря, в сентябре он опять был назначен художественным руководителем, и через несколько дней вышел первый приказ: «Просить вернуться в театр Б.А.Бабочкина и И.В.Ильинского». Вот это у меня осталось в жизни, эта история для меня — как лакмусовая бумажка.
Он острил прекрасно, тонко, не мстительно. Помню, мы летим спецрейсом на гастроли в Монголию. Самолет качается, потом сломался мотор, было выпито все, что можно, бензин уже начали. Один наш замечательный артист, старый, очень уважаемый, гулял в этом самолете очень мощно. В Красноярске была посадка, нам дали подышать воздухом. И вот, когда вывалился этот старейший артист, Царев сказал: «В его годы завязывают…» Не могу забыть!
Михаил Иванович если дружил, то дружил надолго. Пузанков у нас был, зав. репертуарным управлением… И вот один из артистов пришел к нему и сказал: «Артист N пьет в уборной». А этот N был такой мягкий человек, плюшевая игрушка, у него диабет был, ну, пил он… И он наверху сидел, будучи уже старейшим заслуженным артистом, там у него была своя уборная, он там выпивал и спал. Короче говоря, сообщают Пузанкову: «Сейчас же доложите Михаилу Ивановичу, что там пьет N!» Пузанков тоже неглупый был человек и любил выпить. Он звонит и при этом товарище говорит: «Михаил Иванович, тут пришел ко мне такой-то и говорит, что N пьяный, пьет в уборной!» — «Да? Ну, сейчас я посмотрю…» А Пузанков был другом N. И понял слово «посмотрю…» Царев медленной своей походкой пошел до лифта. А режиссерское управление возле лифта. Пузанков тем временем поднялся, сказал N, и того уже не было в гримерке! И когда Царев туда пришел – а, где, что? – нету…
И когда N уже совсем попался, его разбирали на партийном бюро, я присутствовал, я был комсомолец. Его разнесли в пух и прах. Он сидел, он был всех цветов нашего флага, то синий, то белый, то красный…. Я думаю: он умрет, невозможно это вынести. А Царев неподвижно сидел, все два часа. И потом сказали: «Михаил Иванович, как вы скажете, так и будет». Все думали: ну все, увольнение, это абсолютно точно. Он начал: «Вы, старейший артист…Как вы посмели… Как вы могли…» — прекрасно говорил речь, так душевно. Я чувствую, что N худеет на глазах… «Я предлагаю: выговор». Даже без занесения в личное дело! И N заплакал! Таких историй очень много, их все знают, и это не придумано, это не сказка.
У всех нас, кто работает в Малом театре, уже стало поговоркой такое выражение Михаила Ивановича: что бы ни происходило, и радости и горести, он обязательно, после маленькой паузы, говорил: «Вперёд!» И сегодня, когда мы объявляем распределение на новый спектакль или открываем новый сезон, то в конце всегда делаем такую паузу, а потом произносим слово: «Вперед!». И вспоминаем Михаила Ивановича…
1 декабря исполняется 100 лет со дня рождения замечательного артиста, выдающегося театрального деятеля Михаила Ивановича Царева. Это был уникальный человек. Он учился у великих мастеров русской сцены. Я не знаю, может быть, это слово немодное сегодня, но он был нестяжатель. После его кончины у семьи ничего не осталось – ни дачи, ни сберкнижек, ни, тем более, зарубежных вкладов. Я «в наследство» от него получил квартиру на шестом этаже, где по сегодняшний день, как и тогда, течет крыша. Но он оставил после себя имя. Помню его выдающееся терпение на съезде ВТО, когда его сняли с должности председателя. Я видел Михаила Ивановича в перерыве между заседаниями, он был очень болен. Но достойно выслушал все, что было сказано в его адрес. К нему приезжала «скорая помощь» — он ни слова никому об этом не сказал. Затем кому-то в голову пришла благородная мысль – избрать Царева почетным председателем Всероссийского театрального общества. Михаил Иванович пришел на это заседание, посидел, поблагодарил и отказался по состоянию здоровья.
Мы сегодня часто вспоминаем о его человеческой доброте. «Никогда, — говорил он, — в этих стенах никогда не надо соревноваться, интриговать… Разберемся!» Была у нас такая семерка, ее называли «великолепная семерка», которая вместо худсовета руководила театром. Ирина Анатольевна Ликсо входила туда, Виктор Иванович Коршунов, Жаров, Ильинский, Гоголева, я тоже по молодости. И, вы знаете, поступали тогда такие распоряжения сверху, которые не шли на благо театра, но которые нужно было выполнять. А он ведь был и председателем ВТО, и руководителем театра, и не выполнять команд сверху было довольно-таки трудно. Вот в этом кабинете – многие свидетели здесь – ни одной такой бумаги исполнено не было. Что он делал? Царев был дипломат… Все выслушивал, и в самом конце говорил: «Ну, я получил тут одну бумагу …», и зачитывал бумагу, что, например, нужно сокращать двадцать пять процентов труппы. И он говорил: «Ну…» и смотрел на всех присутствующих. Мол, у кого поднимется рука? – такой подтекст был. И говорил: «Ну, я довел до вашего сведения, ну, мы подумаем…», эту бумагу клал в стол, и по-моему, она до сих пор там так и лежит. Ни одной бумаги не было пущено в ход. Так и лежат.
Одно время его ненадолго сняли из директоров, снятие было жестокое. Представляю, как это трудно было перенести… И он простым артистом поехал на гастроли в Одессу и в Николаев, и чувствовал себя абсолютно свободным. Я помню, ко мне в Николаеве наша молодежь прибежала ночью: «Слушай, у тебя, говорят, коньяк есть, там Михаил Иванович Царев читает!» Он ночами тогда имел возможность читать молодым артистам, а читал он потрясающе. Бутылка коньяку стояла перед ним, никто ее не трогал, только Михаил Иванович. И вот на следующий день после такого художественного чтения, мы возвращались в Москву. Летело три человека, один из хора и два артиста, один из них был я. Молодые артисты, мы сидели в хвосте вместе с Михаилом Ивановичем. Было очень тяжело, мало того, еще какая-то девушка сидела, у нее не было места, и Царев посадил ее рядом. Молодой актер подошел еще в аэропорту и говорит ему: «Михаил Иванович, пива не хотите?» Утром, в семь часов. Он говорит: «Почему пива?» — «А что?» — «Можно и коньяк». Этот актер взял коньяк, и вот мы летели в хвосте, нас так болтало! Михаил Иванович был уже не первой молодости, но дорогу переносил бодро, смеялся, у него смех раскатистый такой был, пил этот коньяк, и по наиву мы его спросили: «Михаил Иванович…» А в то время в театре было очень много конфликтов, уже после Михаила Ивановича из театра ушли Ильинский и Бабочкин, которые выступали в свое время против Царева очень мощно и сильно. А потом оказалось, что удар по Цареву рикошетом пришелся и по ним… Они не могли работать с новым директором и ушли из театра. И мы спросили: «Михаил Иванович! — (вроде как на свободе — наш брат артист) — Вот что бы вы сделали, как поступили бы с Бабочкиным и Ильинским?..» Он ответил: «Я бы вернул стариков…» Мы прилетели. В аэропорту Внуково его встречали какие-то люди. Это был сентябрь, мы ушли в отпуск, я даже не знал этих людей, они были из ВТО. Короче говоря, в сентябре он опять был назначен художественным руководителем, и через несколько дней вышел первый приказ: «Просить вернуться в театр Б.А.Бабочкина и И.В.Ильинского». Вот это у меня осталось в жизни, эта история для меня — как лакмусовая бумажка.
Он острил прекрасно, тонко, не мстительно. Помню, мы летим спецрейсом на гастроли в Монголию. Самолет качается, потом сломался мотор, было выпито все, что можно, бензин уже начали. Один наш замечательный артист, старый, очень уважаемый, гулял в этом самолете очень мощно. В Красноярске была посадка, нам дали подышать воздухом. И вот, когда вывалился этот старейший артист, Царев сказал: «В его годы завязывают…» Не могу забыть!
Михаил Иванович если дружил, то дружил надолго. Пузанков у нас был, зав. репертуарным управлением… И вот один из артистов пришел к нему и сказал: «Артист N пьет в уборной». А этот N был такой мягкий человек, плюшевая игрушка, у него диабет был, ну, пил он… И он наверху сидел, будучи уже старейшим заслуженным артистом, там у него была своя уборная, он там выпивал и спал. Короче говоря, сообщают Пузанкову: «Сейчас же доложите Михаилу Ивановичу, что там пьет N!» Пузанков тоже неглупый был человек и любил выпить. Он звонит и при этом товарище говорит: «Михаил Иванович, тут пришел ко мне такой-то и говорит, что N пьяный, пьет в уборной!» — «Да? Ну, сейчас я посмотрю…» А Пузанков был другом N. И понял слово «посмотрю…» Царев медленной своей походкой пошел до лифта. А режиссерское управление возле лифта. Пузанков тем временем поднялся, сказал N, и того уже не было в гримерке! И когда Царев туда пришел – а, где, что? – нету…
И когда N уже совсем попался, его разбирали на партийном бюро, я присутствовал, я был комсомолец. Его разнесли в пух и прах. Он сидел, он был всех цветов нашего флага, то синий, то белый, то красный…. Я думаю: он умрет, невозможно это вынести. А Царев неподвижно сидел, все два часа. И потом сказали: «Михаил Иванович, как вы скажете, так и будет». Все думали: ну все, увольнение, это абсолютно точно. Он начал: «Вы, старейший артист…Как вы посмели… Как вы могли…» — прекрасно говорил речь, так душевно. Я чувствую, что N худеет на глазах… «Я предлагаю: выговор». Даже без занесения в личное дело! И N заплакал! Таких историй очень много, их все знают, и это не придумано, это не сказка.
У всех нас, кто работает в Малом театре, уже стало поговоркой такое выражение Михаила Ивановича: что бы ни происходило, и радости и горести, он обязательно, после маленькой паузы, говорил: «Вперёд!» И сегодня, когда мы объявляем распределение на новый спектакль или открываем новый сезон, то в конце всегда делаем такую паузу, а потом произносим слово: «Вперед!». И вспоминаем Михаила Ивановича…
16.11.2003
Подробнее
Во главе национального достояния «Мне никогда не хотелось сыграть современника», — утверждает художественный руководитель Малого театра артист Юрий Соломин. Соломину первым удалось сыграть царского офицера как человека интеллигентного.
Во главе национального достояния
«Мне никогда не хотелось сыграть современника», — утверждает художественный руководитель Малого театра артист Юрий Соломин. Соломину первым удалось сыграть царского офицера как человека интеллигентного.
«Мне никогда не хотелось сыграть современника», — утверждает художественный руководитель Малого театра артист Юрий Соломин. Соломину первым удалось сыграть царского офицера как человека интеллигентного.
Во главе национального достояния
«Мне никогда не хотелось сыграть современника», — утверждает художественный руководитель Малого театра артист Юрий Соломин. Соломину первым удалось сыграть царского офицера как человека интеллигентного. После его исполнения роли последнего русского царя — человека с мягким голосом и несуетными манерами, покорного судьбе, но духовно не сломленного («...И Аз воздам», Малый театр), — стало возможным свободно обсуждать проблемы канонизации Николая II, до того чаще поминаемого как Кровавый. Известный своей принципиальностью и, по мнению многих, имеющий достаточно оснований не любить нынешнюю власть, Юрий Соломин тем не менее никогда не примыкал к оппозиционным «платформам». Юрий Мефодьевич Соломин родился 18 июня 1935 г. в Чите. В 1957 г. окончил Театральное училище имени М.С.Щепкина, принят в Малый театр, где работает по сей день. В театре сыграл Хлестакова, царя Федора, Сирано, Николая II, Войницкого, Тригорина и другие роли. С 1960 г. преподает в Училище имени Щепкина. Лауреат Государственной премии РСФСР имени братьев Васильевых (1971), 1-й премии КГБ за роль полковника Славина в телефильме «ТАСС уполномочен заявить...» (1985). Народный артист СССР. В 1988 г. становится художественным руководителем Малого театра. В 1990-1992 гг. — министр культуры РФ. В связи с этой должностью и прежде сыгранной актером ролью капитана Кольцова в фильме «Адъютант его превосходительства» в те годы ходила шутка, что Соломину удалось сыграть не только роль адъютанта, но также и «его превосходительства». Среди наиболее известных киноролей — Арсеньев в фильме Куросавы «Дерсу Узала», Телегин («Хождение по мукам»), Трактирщик («Обыкновенное чудо»).
- ВЫ СЛИШКОМ редко встречаетесь с журналистами, чтобы можно было отказаться от первого простого вопроса: откуда вы родом, Юрий Мефодьевич?
- На свет я появился в Чите, в 35-м. Отец и мать у меня были учителя музыки, оба поступали в консерваторию в Ленинграде и были приняты: отец по классу дирижирования и скрипки, а мама как вокалистка. Но мама получила осложнение после болезни и оглохла на одно ухо. Она вернулась в Читу, за ней поехал и отец, оставив учебу. И вот вдвоем остались с незаконченным высшим, хотя среднее образование получили в той же Чите. Оба были театралами, в городе действовал очень даже неплохой театр: во время войны туда выехало много видных актеров. Иван Александрович Любезнов рассказывал мне, что в Чите работала группа артистов из Театра сатиры и он в том числе. Родители занимались с детьми всю жизнь, прежде всего в Доме пионеров, через который я тоже прошел и благодарю судьбу, что общался с интересными ребятами. Не все из них стали артистами, но вышли оттуда и замечательные медики, и космические специалисты, достигшие высот в своем деле. Жизнь была тихая, это был тихий город. Я бы сказал, что в нем бродила старая культура: в Чите хватало сосланных туда людей, не со времен декабристов, конечно, а много позже. И это были образованные люди. Ох, если бы, как сегодня, я все это понимал тогда по-настоящему... Что сформировать поколение — это очень важно для дальнейших всяких дел.
У меня были очень хорошие учителя, начиная с моей первой учительницы, которая не оставляла нас на протяжении всех 10 лет обучения в школе. Мы поддерживали с нею связь через все десятилетия. Год назад она была жива, но уехала из Читы, я потерял ее след, где-то она в Новосибирске. Удивительно талантливый человек. Расскажу один эпизод. Я уже был артистом, приехал в Читу после первого года работы в театре и пришел к ней в школу. У нее был тогда, по-моему, 4-й класс. Зашел к ней на урок, она сказала: «Юра, посиди, посмотри на эту девочку и на этого мальчика». Я говорю: хорошо. Потом она мне рассказывает историю, которая произошла зимой. «Вхожу, — говорит, — в класс и чувствую: что-то стряслось, глаза у всех горят... И вдруг эта девочка встает и говорит: «Наталья Павловна, мне Вова Петров написал любовное письмо». Класс раскололся. Смотрю на Вову Петрова, у него вот-вот сердце разорвется, а девчоночка несет письмо и отдает мне. Что делать? Беру письмо: написано сердцем, хоть и коряво. Машинально взяла карандаш, начала исправлять, а сама думаю: как мне быть, потому что все ждут моей реакции. Говорю: написано грамотно, по русскому ставлю «4», а по литературе «5». Инцидент был снят». О ней можно рассказывать много. Мне везло на учителей. А знаете, чем был смотр художественной самодеятельности в таких небольших городах, как Чита? Это был праздник в городе. Болели родители, как за футбольную команду: за 4-ю школу, за 5-ю и т.д. Сколько людей участвовало в нем! И прежде всего родители шили костюмы, до отказа заполняли Дом офицеров, в котором обычно проходил смотр. Все это я вспоминаю с удовольствием, потому что дало мне возможность проверить себя и поверить в себя. Мои родители были, разумеется, в эпицентре этих смотров. Поэтому куда бы я не приходил и не приезжал, всюду вспоминали Зинаиду Ананьевну и Мефодия Викторовича. Приятно, что это не забывается. Естественно, семья была малообеспеченная. Плюс еще к тому приняла на себя все тяготы тех времен... Я только в конце 80-х узнал подробности заключения деда. Где он был с 37-го года, мы не знали: был «без права переписки». Оказывается, практически как забрали его, так его и не стало. Узнали об этом в 49-м, а до этого надеялись, что жив.
- А за что вашего деда посадили?
- За то, что сидел в 1905 году, за то, что сидел после.
Протоколы его допросов были напечатаны в газете «Забайкальский рабочий», а потом в «Совершенно секретно» и в газете «Щит и меч». Ни на один вопрос, какие ему были заданы, он не ответил положительно. И деда не стало. А я всю жизнь помню: мне около трех лет, какой-то праздник и дед — как в кадре из кино. Я все время сомневался, думал, что в кино это где-то видел или нафантазировал, как маленький ребенок выходит из двери в длинной рубашке, то бишь я, навстречу деду... И только в конце 80-х узнаю, что его арестовали 30 декабря. Да, был праздник, я теперь абсолютно верю: все, что помню, — не кино, не моя выдумка. Поэтому я со своей внучкой разговариваю очень серьезно: она все понимает, все запомнит. Семья на себе испытала многое: и из дома выселяли, и всегда жили в одной комнате, лишь перед самой смертью отец получил в Чите квартиру. Отца в городе знали, был он фигурой весьма заметной. Да и обладал он даром общительности. Любил кутнуть. (Смеется).
- Когда вы навсегда покинули Читу?
- В 1953-м. Закончил школу и сразу же отправил в Училище имени Щепкина все документы, не сделав даже никаких копий. Почему в Щепкинское училище? Когда-то увидел фильм «Малый театр и его мастера». Он был снят к 125-летию театра. Фильм потряс меня. Там показывали и училище, и преподавателей. Я все это хорошо запомнил и через несколько лет отправил все документы в Москву. Мать очень не хотела, чтобы я пошел в артисты. Очень. Хотела, чтобы я стал хирургом. А отец поддерживал меня. Он даже поехал со мной в Москву: отец подрабатывал в Доме культуры железнодорожников, и ему предоставили бесплатный билет. Кстати, и мне тоже. Особых денег в семье не было. А здесь случилось непредвиденное: у него все украли — документы, обратные железнодорожные билеты, партбилет (он потом всю жизнь мучился, его все вызывали и что-то выясняли). Да, все было украдено в скверике у Большого театра. Он обычно ждал там меня, пока я сдавал экзамены. К этому моменту я прошел два тура. Сидели мы с ним в скверике, горевали и думали: как быть и что делать? Билеты на обратную дорогу ему все же выписали. Встретил он какого-то знакомого на Ярославском вокзале, ходили вместе к железнодорожному начальству, звонили в Читу. Быстро прислали подтверждение. Курс в училище тогда набирала Вера Николаевна Пашенная. Я к ней поступал. Не знаю, как сложилось бы все дальше, если бы не отец и его сакраментальная фраза. Он сказал: «Иди к Пашенной, расскажи, что с нами случилось. Если она тебя берет, то пусть берет. Если нет, поедем обратно в Читу». Я был тихим парнем, хотя и вырос во дворе, и всякое бывало. Послушался отца и пошел. На мое счастье Вера Николаевна оказалась в институте. Секретарь Адель Яковлевна (потом она работала у Царева в театре), женщина солидная, всегда с папиросой, спрашивает:
«Что тебе, деточка?» — «Мне бы Веру Николаевну...». И она вызвала Веру Николаевну. Пашенная вышла: «Кто меня спрашивает?» Я ей все рассказал и, как отец меня учил, добавил: «Если берете, то берите, или я уеду в Читу». Она подумала и ответила: «Оставайся».Я отношусь к ней трепетно. Она никого не баловала. Теперь-то я понимаю, что Вера Николаевна относилась ко мне неплохо все четыре года, которые я учился. И уже после ее смерти, где-то в 70-е, 80-е, стал узнавать подробности о себе от людей (от Бондарчука, от Анненского, у которого я снялся в первом фильме, — оказывается, она меня рекомендовала ему). Спрашивал Бондарчука, — я пробовался у него в «Войне и мире»: каким образом он узнал обо мне? Сергей Федорович говорит: «Вера Николаевна...» И вот через годы и десятилетия (а ее не стало в 62-м) начинаешь узнавать, как много другой человек сделал для тебя... Очень многим она помогала. Я начал с ее легкой руки.
- Когда вы стали художественным руководителем, то, говорят, довольно болезненно реагировали на критику, звонили в редакции, пытались отвечать на какие-то недоброжелательные рецензии. Каково сегодня ваше отношение к критике, к отрицательным рецензиям и неэтичным, на ваш взгляд, высказываниям по адресу Малого театра?
- Конечно, это у меня прошло. Потому что понял, что всем надо жить, зарабатывать деньги. У критиков тоже дети. Сегодня, как мне представляется, нужна либо клубничка с клюквочкой, либо какие-то острые моменты, которые вызывали бы читательский интерес — положительный или отрицательный. Я успокоился, а тогда все только начиналось. И если бы лично обо мне написали, скажем: «Соломин плохой артист», — наверное, я поплакался бы дома в жилетку жены, услышал в ответ, что я хороший, и успокоился бы. Но задевали-то Малый театр и, на мой взгляд, задевали несправедливо, недостойно и неблагородно. Помните, в частности, такое: «Вышел указ президента о Малом театре и прачечных». Можно ли так писать? Во-первых, это неуважение к президенту, во-вторых, я не против прачечных, но при чем тут они? Подтекст этой фразы вряд ли необходимо пояснять. Естественно, это и побуждало меня в свое время реагировать таким образом. Я был и неопытным, и наивным, да и сама профессия поощряла идти на контакты с журналистами. Но вот однажды опубликовали мое интервью, которого я не давал, был всего лишь краткий разговор по телефону, вырвали из контекста несколько фраз, придали им другой смысл и поссорили меня с разными людьми; с тех пор я стал осторожен. Когда-то, еще в старые времена, я не понимал, почему немало актеров не хочет давать интервью и т.п. Много лет назад я снимался в фильме Калатозова «Красная палатка». Съемки шли в Италии. Провести вечер с нами приехала из Швейцарии Брижит Бардо. Пригласила нашу труппу к себе на виллу. Очень удивила нас тогда охрана этой виллы. Но ее ведь постоянно преследовали журналисты... И как преследовали! Как высмеивали!
- Юрий Мефодьевич, в середине прошлого века была популярна эпиграмма на театральных критиков:
«Свежим воздухом дыши
Без особенных претензий.
Если глуп, так не пиши,
А особенно рецензий».
- Я не против критики, даже самой острой (смеется). Важно, чтобы она тешила не только нескольких друзей этого критика. Которые посмеются и скажут: «Ну ты и дал, молодец». А для чего это? Говоря словами Станиславского, я не вижу «сквозной темы». Поэтому, честно говоря, особо и не читаю. Приятно, когда тебя хвалят, а когда бранят, два дня чувствуешь себя не в духе... Это чеховские слова...
Расскажу об одном случае. Какая-то журналистка, как мне рассказывали потом, начинающая, походя лягнула однажды нашу молодую актрису за ее «говор». Пожалуй, он у нее есть — еле уловимый, сибирский. Но он у каждого есть, у меня тоже. Но рецензентка намекнула на «хохлацкий говор». Актриса не могла несколько дней работать. Если бы актриса плохо играла, если бы у нее не было сердца, если бы зрительный зал ей не аплодировал и не плакал, тогда бы я первый сказал, что тут что-то не то. Но ведь этого нет. А то, что говор, — ничего страшного, пройдет. Да и говора-то, повторяю, нет, есть небольшой акцент. Но тогда давайте Джигарханяна критиковать, еще кое-кого...
- Вы стали художественным руководителем еще в советские годы.
Была другая экономическая ситуация. А сегодня никто не хочет быть даже главным режиссером. Говорят, в Москве нет ни одного главного режиссера моложе 50 лет. Некоторым предлагали — не хотят. Никто не хочет брать на себя такую ответственность. Скажите, не жалеете ли вы, что такую большую часть жизни отнимает у вас «художественное руководство»?
- Вы затронули мое самое больное место. Разумеется, мне прежде всего хочется играть, поскольку я артист. С годами роли уходят. Их очень много, ох, как много ушло за эти почти 10 лет. Естественно, мне хотелось бы спокойно работать в театре, принимать цветы от зрителей, а не оставаться здесь после спектакля решать различные вопросы. Конечно, я имел бы меньше врагов и среди критиков, и среди вышестоящих организаций. Когда я был только артистом, когда я только снимался и играл, обо мне хорошо писали и говорили. Но как только ты становишься человеком, за спиной которого стоит еще шестьсот, то естественно, что либо ты ведущий и отвечаешь за всех, либо ты выскочка. Я горжусь, что меня выбрал коллектив. Это первый раз за всю 200-летнюю историю нашего театра. Меня сначала выбрали председателем художественного совета, а потом — художественным руководителем. И тут же я распустил художественный совет (смеется). Почему? Я тогда честно сказал: если выбираете, если доверяете, то никакой художественный совет не нужен. Если будет плохо, выберите другого. Это было в 1989 году. Я уже тогда думал несколько иными категориями. Например, не мог понять — и заявлял об этом и в Министерстве культуры СССР, и в других инстанциях: почему в России не может быть национального театра?
Мне хотелось, чтобы в России был такой театр и, естественно, Малый. Наш театр когда-то имел статус императорского, я шел от него, но слово «императорский» нельзя было тогда произносить, поэтому я говорил о национальном театре. Я не мог понять, почему во всех республиках были национальные театры. Так они и назывались. А у нас в России... у нас даже своего ЦК партии не было, российской Академии наук не было. Я и тогда недоумевал, почему мы должны ставить современные пьесы, если их нет. Зачем нас заставлять делать это? В этом кабинете заседал художественный совет, и я был его членом от молодежи. Удивлялся, когда великие артисты, давая интервью, говорили, что им так хочется сыграть современника. А мне никогда не хотелось сыграть современника. Я и есть свой современник, живу в Бескудникове, езжу на троллейбусе. Мне это неинтересно. Если вдруг появляется сильная пьеса на современную тему, то, безусловно, это другое дело, а ставить нечто современное, лишь бы только оставить... Сейчас многие забыли, сколько театров в те годы выскочили на этом. Я, повторяю, не мог понять и постоянно спрашивал: «А почему нельзя классику?» И эта мечта стала осуществляться, когда в 1989 году мы решили, что на этой сцене будем ставить только классические вещи. Для этого у нас обширный портфель — русская и западная классика. Пожалуйста, выбирай любое. Были бы средства, режиссеры и актеры. С тех пор, за 10 лет, мы очистили репертуар. Похоже, начался какой-то новый этап в жизни Малого. Не хочу утверждать, что с этого момента мы делаем все только по-новому. Ничего подобного. В театре всегда шло какое-то обновление. Просто на моих коллег и меня выпало время, когда можно было сделать это. Единственный спектакль, который мы поставили вне этих рамок, — а я считаю, что это тоже классика — «Пир победителей» Солженицына.
- Почему спектакль быстро сошел? Как государственник, как патриот Солженицын должен быть близок вам. Премьера прошла успешно...
- Он не быстро сошел. Три года достаточный срок. Добавьте к этому замены некоторых актеров и тому подобное. За спектаклем надо было следить, надо вводить актеров, как только начинают делать ему инъекции, он становится неживым, а Борис Морозов пошел на повышение в Театр Российской Армии.
- Говорят, Морозов долго ждал, что ему предложат место главного режиссера. Но не дождался и ушел в Театр Российской Армии. У вас так и нет главного режиссера. Это принципиальная позиция — не иметь в Малом главного режиссера?
- Не хотел бы касаться некоторых подробностей, но все не так.
С Борисом мы в хороших отношениях. Ему было сказано: «Боря, подожди чуточку, совсем немножко». Почему? Вы знаете, что такое художественный руководитель? Это человек, отвечающий за репертуар и за все. Чтобы стабилизировать театр, надо было открывать двери в разные инстанции, чего он не смог сделать. Все условия для его работы — и вы наверняка можете знать это — были предоставлены. И материально, и по всем другим статьям он был выше других режиссеров, заслуженных деятелей, а он тогда еще не имел звания. Другие тоже ставили удачные, хорошие спектакли, но ему был предоставлен более широкий плацдарм для деятельности. Это о чем-то говорит? Слухи, которые ходят, неверны. И ушел он не поэтому. А вот почему, — вы уже с ним говорите.
- Было время, когда в Малом работали не только Морозов, но и Борис Львов-Анохин, и Леонид Хейфец. Все — сильные режиссеры. Нынешние уступают им. Вы считаете, что сильная режиссура не нужна Малому? И достаточно просто развести актеров, дать им свободу для творческого самовыражения?
- Это в корне неправильная позиция критики. Речь идет о так называемой актерской режиссуре. Я ее представитель. Также могу назвать представителей актерской режиссуры: это Станиславский, Мейерхольд, Вахтангов, Вивьен, Завадский, Рубен Симонов, Олег Ефремов, Галина Волчек, Игорь Горбачев... Не было бы таких режиссеров никогда, если бы каждый из них не был бы прежде актером. Любую профессию нужно знать. Доверят ли полостную операцию врачу, который только-только со студенческой скамьи? Нет, он должен «попахать», он должен изучить, что это такое. А режиссеры, закончив определенный институт сразу после школы или после какого-либо вуза, считают, что они все знают. Я категорически против этого. Почему-то на Западе эта проблема никого не волнует. И никто не против того, чтобы актер, если он захотел и может, ставил спектакль. Никто ведь не хочет ставить плохо.
Это — надуманная проблема. У того же Виталия Иванова несколько лет идет прекрасный спектакль «Волки и овцы». Спектакль «держит» стоимость билетов, зритель идет на него. А кто в конечном итоге определяет успех спектакля — зрители или два-три критика? У нас был прекрасный артист Владиславский Владимир Александрович. Он был когда-то провинциальным актером, потом работал у Корша. Когда мы с ним играли в филиале, он все время заходил в кассу, и я как-то тоже зашел, чтобы купить билеты. И вот Владиславский говорит мне:«Деточка, Корш всегда заходил в кассу и спрашивал: «Как у вас сегодня?» Корш понимал, кто определяет успех спектакля, — зритель. Для кого мы работаем, елки-палки?!» Я, наверное, скоро заговорю другими словами... Почему мне доказывают, что она, критика, понимает, а три миллиона человек не понимают? Потому что те закончили определенный институт? Поймите, я не злой. Мне хочется иногда выйти на улицу и крикнуть: «Вы что, не понимаете, что пилите сук, на котором сидите?» Я с голоду не умру. Меня прокормит зритель. Это я вам точно говорю. Хотите со мной на рынок пойти? С меня денег не берут. Я в рыночной экономике давно. Когда я еще снимался 20-30 лет назад, уже тогда мы были в рыночной экономике: либо я соглашался на ставку 16-50, либо нахально говорил: «Нет, дайте мне 25». И мне давали. Вот и все. Рыночной экономикой нас не запугать. Нас — это большую группу прежде всего московских и ленинградских актеров. У нас же сейчас раздаются ярлыки: этот режиссер поднимается, а другой — нет. У нас 30 лет работают в Малом Иванов и Бейлис. Ставили спектакли Ильинский, Любезнов, Доронин, Жаров. Не буду всех перечислять. Кому-то не нравится Бейлис. Допустим, фамилия кому-то не нравится. Но Иванов-то... И у того и у другого спектакли идут десятками лет. Напишите, допустим, что это плохо потому-то и потому-то, без концепции и так далее. Концепция, конечно, необходима. Но именно через актера идет восприятие всех этих концепций. Согласен с Константином Сергеевичем, что режиссер должен умереть в артисте. Режиссер должен быть прежде всего доброжелательным педагогом. Актер чувствует все: не так посмотришь, не так закуришь. И сутки будет ходить и думать: что-то не так. А оказывается, у режиссера просто желудок болел. Борис Андреевич Бабочкин на репетиции иногда садился боком к сцене и все лицо закрывал ладонью. «Что-то не так?» — спрашивали его. «Да нет, все так». Но артист сутки переживает. Как только артист прорывается и становится независимым, он артист. А когда из нас лепят... Я против того, чтобы артист был материалом для лепки. Против.
- Малый театр действительно не носит официального звания национального. Но исторически в СССР — а теперь в России — существовали и существуют два национальных театра, две театральные школы — школа Малого и школа Художественного. Казалось, рассчитанный на долгие годы жизни, Художественный театр, как нам кажется, довольно быстро прошел свою историю. Разделился надвое, в год своего столетия четыре с лишним месяца не играет. А Малый театр, пережив тоталитарную систему, сохранил свои великие традиции. В чем секрет такой жизнестойкости?
- На мой взгляд, единственный национальный театр был, есть и будет — Малый театр. Второго национального театра быть не может. Это нечто другое. Почему выжил? Потому что существует определенная традиция и школа. Вы знаете, что Станиславский ходил в Малый. Учился у его актеров. Великий человек, я к нему отношусь с огромным уважением. Впрочем как и к актерам из других театров. Но не могу не вспомнить и Михаила Ивановича Царева, а это был хитрый человек, дипломат. Было время, когда требовали обновлять театры и сокращать коллективы на 25 процентов. Все делали это. Царев ни одного человека не убрал из театра по этим постановлениям. Вот тут стоял стол, заседал совет, и в самом конце, когда уже все расходились, председатель спрашивал (изображает председателя и Царева и их манеру говорить): «Есть еще одно предписание из министерства, но трудно... 25 процентов... надо, так сказать, на конкурс. Ну, как мы, Михаил Иванович? Может быть, подождем?» «Хорошо, подождем», — отвечал Михаил Иванович. И так тянулось годами. Не буду перечислять всех режиссеров. К примеру, тот же Леонид Хейфец. Когда ему было очень плохо и в Театре Советской Армии у него был очень сложный момент, его взял под свое крыло Малый театр под руководством Царева. Когда Леонид Варпаховский пришел из мест не столь отдаленных и мыкался, его взял Малый театр. И он стал тем Варпаховским, которого мы знаем и уважаем. Когда Львов-Анохин пришел в Малый театр, этому тоже предшествовали разные сложности, и он многие годы не ставил, а только писал. Кто его пригрел? Царев, Малый театр. Свои лучшие работы, особенно за последний год, Львов-Анохин поставил здесь... Это все забывают почему-то. Я не слышал, чтобы кто-то был уволен тогда за пьянство. Это не анекдот, а правда: сюда, в этот кабинет, приходили и говорили: «Михаил Иванович, там на четвертом этаже пьют — тот-то и тот-то». «Да, — вскрикивал Царев, — безобразие!» И в присутствии посетителя снимал трубку и звонил: «Александр Егорович, — а это зав. труппой, его близкий друг, — какое там у вас безобразие? Пьют!» И называл по фамилиям. «Я сейчас иду туда, прекратите это!». Царев знал, что Александр Егорович на 100 метров ближе к «этому безобразию», что он добежит и предупредит артистов. Царев шел, разгневанный, к уборной, открывал, а там никого нет. Это же все поступки. Царев всегда говорил (изображает Царева): «Малый театр — корабль большой. Пока мы его развернем направо, все изменится. Пока — налево, то... Поэтому мы идем вперед». Он не поворачивался ни направо, ни налево, шел своим курсом и по возможности что-то ставил. Или, наоборот, не ставил пьесы, которые навязывались ему. Я еще застал, когда «не рекомендовали». Сейчас, правда, это любят делать демократы. Мне «не рекомендовали» и Солженицына ставить.
Да, при Цареве ставилось и «рекомендованное». А кто не ставил? Назовите мне хотя бы один театр из самых известнейших сегодня, который бы не ставил пьес о том времени и о себе. Причем они ставили больше и получали премии. Ведь давали за лучшее произведение того времени. Нахватали тогда. А мы ставили как можно хуже. И званий лауреатов за это не получали. ...У нас в театре существует это — «вперед». Все наши собрания я заканчиваю словами: «Вперед!» Лучше и больше не скажешь.
- У Ахматовой есть стихи: «И мы сохраним тебя, русская речь, великое русское слово». Написано в начале войны, когда действительно нависла опасность. Сейчас эта опасность другая, но не менее страшная. Малый театр, кажется, единственное место, где так говорят по-русски, так посылают реплику в зал и можно услышать такое качество речи. Как вам удается сохранять эти традиции, как вы учите?
- Вы практически и ответили на вопрос: учим. В училище преподают актеры и педагоги, которые его и заканчивали, которые работали с актерами, ставшими славой нашей театральной истории. Разве можно было сказать в то время, что русская речь плоха в других театрах? Она была на отличном уровне. А потом с появлением сленгов, жаргонов в драматургии и с увлечением театров этой драматургией все стало как бы наоборот. Я не мог понять, почему это происходит. Вот посмотрите в американских фильмах: там самые что ни на есть звезды так говорят, что запятую слышно. Немцы, французы, итальянцы — любят свою речь. А нас почему-то приучили не любить. Артистов нашего театра, помню, критиковали: «В Малом театре они все кричат». Но разве я сейчас кричу? Ничего подобного, я могу сутки так разговаривать. Я просто как собака натасканная. Меня выучили так.
Послушайте, какая музыка в любой фразе Островского, ее произнести-то сейчас одно удовольствие. Или Чехова возьмите. Какое построение фразы! Раньше их речь была эталоном во всех театрах. Помню, Доронин говорил: «У меня хрипатый голос, у меня в голосе должна быть биография»(смеется). Чем хрипатей, тем больше биография... Кстати, не такой уж хрипатый был у него голос. Эталон в театрах пропал. Почему у нас он еще задержался? Потому что в художественном совете была Гоголева, Ильинский... Кто лучше Ильинского читал? Вот вам и эталон. Любезнов. Кто лучше Любезнова читал на эстраде басни? Это же классика. Эталон передавался Гоголевой от Пашенной, Пашенной от Ермоловой. Кто-то может сказать: но сегодня у вас мало таких величин или даже совсем нет. Пройдет 40 лет, и эталоном будут называть артистов, которые живут и работают на сцене Малого театра. Благодарю за вопрос: он очень важный.
- На вступительных экзаменах в Щепкинское этот фактор, наверное, учитывается...
- Все начинается со школы. И, естественно, мы за этим следим.
Кто присутствует сейчас на сдаче экзаменов у нас? Панкова Татьяна Петровна. Кто в России говорит лучше, чем Панкова? Нету. Самойлов Евгений Валерьянович с прекрасной речью. Вот почему они у нас председатели экзаменационной комиссии. Н.А.Анненков, которому сейчас 98 лет, еще год назад заходил и начинал пояснять, как нужно выстраивать фразу, чтобы был смысл: «Не надо, Юра, выдавать темперамент. Смыслово надо фразу эту построить. Она же написана у Островского». В училище, где я тоже работаю, студенты самостоятельно делают монологи из русской и западной драматургии. Из «Электры», «Федры», «Сида» — это монологи, которые не может произнести человек, если у него проблемы с дыханием и речевым аппаратом. Конечно, можно произнести и еле слышно, медленно: «Ах, сын мой...» Это, пожалуй, можно было бы даже назвать современным решением. Но авторы этого не писали. Я за экологию драматургии. Я за сохранение того, что было написано Островским, Фонвизиным, Грибоедовым, Достоевским, Чеховым. Да, языковое загрязнение приобретает чудовищные масштабы. Если с детства тебя на поставили правильно на ноги, не научили, то беда. Все надо делать со школы. Имею в виду школу не театральную, а общеобразовательную. Когда я мальчишкой приехал сюда поступать и читал стихи, меня спрашивали: «Еще можете?» Конечно, мог, в школе учили — и Пушкина, и Лермонтова, и Тургенева... Сейчас этого нет. Так вправе ли требовать от детей, чтобы они говорили правильно?
- Юрий Мефодьевич, конечно, можно сохранять русскую речь, стараться от поколения к поколению передавать живое слово и очистить репертуар, оставив в нем только классику, но от того, что происходит в мире, за этим окном, вы никогда и ничем не отгородитесь. Душа-то болит подчас, верно?
- Болит. И не подчас, а подолгу.
- Почему и от чего?
- Мы не плачемся. У всех положение тяжелое, потому что мы бюджетники. Два года практически содержим весь дом. Из бюджета получаем только на зарплату. Нам не додали за два года большие деньги. Я говорю в министерстве: вот вы заседаете, принимаете бюджет, беседуете с министром финансов, так решите точно, на сколько зарубите — на 50%, на 30%, на 70%. Но то, что положено, те же 10%, отдайте нам, потому что мы не шараш-монтаж, не какая-то частная лавочка, мы же имеем статус национального достояния. Почему, например, милиция у нас при входе? Отвинчивали и уносили уникальнейшие бра, а это все надо сохранить. Два года не идут деньги на ремонт здания, на выпуски спектаклей, на оплату воды, канализацию, охрану... У меня и сейчас лежит письмо, в котором нас в последний раз предупреждают...
В жизни я часто повторял: «Хочу работать в хорошем театре, хочу работать в хороших спектаклях, у хороших режиссеров». Теперь я говорю: «Хочу жить в хорошей стране. Для этого у нас все есть». В прошлые годы я нередко приезжал в Читу, встречался с друзьями. Один из них — он занимал видный пост в области — почему-то таскал меня по лагерям. В один лагерь приехали, там висит красивая стенгазета «Они мешают нам жить!» (смеется). Так вот просто: «Они мешают нам жить». Я не могу понять, почему нельзя убрать всех этих людей, которые мешают жить. Убежден, их можно убрать, и так, чтобы не переводить с одной должности на другую, из одного министерства в другое, потому что там они так же будут мешать нам жить. Надо решать цивилизованно, но твердо. К сожалению, у нас сплошные перестановки. К чему это привело? К цинизму, черному юмору. Это все даже вылилось в анекдотическую программу на телевидении. Талантливую, безусловно. Но сколько можно находиться под пятой городничего в гоголевском «Ревизоре». «Над кем смеетесь? Над собой смеетесь». Мы все время над собой смеемся. Хуже того, у нас в последнее время появилась отвратительная черта — унизить себя.
- Ну вы же со сцены в «Царе Федоре» произносите удивительно современные слова: «Мое такое разуменье шурин: Нам делать так, чтоб на Руси у нас Привольней было жить, чем у чужих; Так незачем от нас и бегать будет». Но бегают и до сих пор. Не от такой ли жизни и все негативные качества, о которых вы говорите?
- Значит, что-то непривольно. То есть, может быть, и привольно, но не тем людям.
- Как вы сами чувствуете, что мы за последние десять лет потеряли, а что приобрели?
- В двух словах: приобрели свободу. Что потеряли? (Долгая пауза.) Гордость. Мы были гордый народ, я имею в виду все народы, населяющие Россию. Да, у нас многого не было. Плохого хватало, и я не хотел бы, чтобы все это вернулось. Но и не хотел бы, чтобы продолжалось то, что мы имеем сегодня. Замечаю, что дети уже другие. С самого раннего возраста идет расслоение людей. Не знаю, как по другим профессиям, но вот уже третий год в театральные вузы стремятся поступить все больше юношей и девушек, хотя наплыв и меньше, чем 10-15 лет назад. Но кто не приезжает? Не приезжает Дальний Восток, не приезжает Восточная Сибирь, отдаленные районы. Денег нет. Говорят: «Есть талант, он везде пробьется». Не согласен. Сейчас не пробьется. Таланту надо всегда помогать, а сегодня — тем более. Когда-то мне помогала Вера Николаевна Пашенная, другие актеры. Помогали советом, говорили: «Деточка, тебе надо бы это поправить, а это сделать вот так-то». Когда в 65-м году я вышел в роли Хлестакова, Городничего играл Ильинский, Почтмейстера — Бабочкин, Землянику — Хохряков, Ляпкина — Владиславский. Все они мне помогали. Конечно, такое окружение тащило меня. И та же Гоголева, и Царев — они всем помогали. Я человек мягкий, но ершистый. С Михаилом Ивановичем Царевым все время находился в оппозиции. Но когда возникал вопрос, кому помочь с квартирой, он говорил: «Соломину». Я неверующий человек. Но мне хочется быть верующим. Верю, что что-то есть. Очень хочется верить, что за добро воздастся, а за зло накажется.
1996 год.
«Мне никогда не хотелось сыграть современника», — утверждает художественный руководитель Малого театра артист Юрий Соломин. Соломину первым удалось сыграть царского офицера как человека интеллигентного. После его исполнения роли последнего русского царя — человека с мягким голосом и несуетными манерами, покорного судьбе, но духовно не сломленного («...И Аз воздам», Малый театр), — стало возможным свободно обсуждать проблемы канонизации Николая II, до того чаще поминаемого как Кровавый. Известный своей принципиальностью и, по мнению многих, имеющий достаточно оснований не любить нынешнюю власть, Юрий Соломин тем не менее никогда не примыкал к оппозиционным «платформам». Юрий Мефодьевич Соломин родился 18 июня 1935 г. в Чите. В 1957 г. окончил Театральное училище имени М.С.Щепкина, принят в Малый театр, где работает по сей день. В театре сыграл Хлестакова, царя Федора, Сирано, Николая II, Войницкого, Тригорина и другие роли. С 1960 г. преподает в Училище имени Щепкина. Лауреат Государственной премии РСФСР имени братьев Васильевых (1971), 1-й премии КГБ за роль полковника Славина в телефильме «ТАСС уполномочен заявить...» (1985). Народный артист СССР. В 1988 г. становится художественным руководителем Малого театра. В 1990-1992 гг. — министр культуры РФ. В связи с этой должностью и прежде сыгранной актером ролью капитана Кольцова в фильме «Адъютант его превосходительства» в те годы ходила шутка, что Соломину удалось сыграть не только роль адъютанта, но также и «его превосходительства». Среди наиболее известных киноролей — Арсеньев в фильме Куросавы «Дерсу Узала», Телегин («Хождение по мукам»), Трактирщик («Обыкновенное чудо»).
- ВЫ СЛИШКОМ редко встречаетесь с журналистами, чтобы можно было отказаться от первого простого вопроса: откуда вы родом, Юрий Мефодьевич?
- На свет я появился в Чите, в 35-м. Отец и мать у меня были учителя музыки, оба поступали в консерваторию в Ленинграде и были приняты: отец по классу дирижирования и скрипки, а мама как вокалистка. Но мама получила осложнение после болезни и оглохла на одно ухо. Она вернулась в Читу, за ней поехал и отец, оставив учебу. И вот вдвоем остались с незаконченным высшим, хотя среднее образование получили в той же Чите. Оба были театралами, в городе действовал очень даже неплохой театр: во время войны туда выехало много видных актеров. Иван Александрович Любезнов рассказывал мне, что в Чите работала группа артистов из Театра сатиры и он в том числе. Родители занимались с детьми всю жизнь, прежде всего в Доме пионеров, через который я тоже прошел и благодарю судьбу, что общался с интересными ребятами. Не все из них стали артистами, но вышли оттуда и замечательные медики, и космические специалисты, достигшие высот в своем деле. Жизнь была тихая, это был тихий город. Я бы сказал, что в нем бродила старая культура: в Чите хватало сосланных туда людей, не со времен декабристов, конечно, а много позже. И это были образованные люди. Ох, если бы, как сегодня, я все это понимал тогда по-настоящему... Что сформировать поколение — это очень важно для дальнейших всяких дел.
У меня были очень хорошие учителя, начиная с моей первой учительницы, которая не оставляла нас на протяжении всех 10 лет обучения в школе. Мы поддерживали с нею связь через все десятилетия. Год назад она была жива, но уехала из Читы, я потерял ее след, где-то она в Новосибирске. Удивительно талантливый человек. Расскажу один эпизод. Я уже был артистом, приехал в Читу после первого года работы в театре и пришел к ней в школу. У нее был тогда, по-моему, 4-й класс. Зашел к ней на урок, она сказала: «Юра, посиди, посмотри на эту девочку и на этого мальчика». Я говорю: хорошо. Потом она мне рассказывает историю, которая произошла зимой. «Вхожу, — говорит, — в класс и чувствую: что-то стряслось, глаза у всех горят... И вдруг эта девочка встает и говорит: «Наталья Павловна, мне Вова Петров написал любовное письмо». Класс раскололся. Смотрю на Вову Петрова, у него вот-вот сердце разорвется, а девчоночка несет письмо и отдает мне. Что делать? Беру письмо: написано сердцем, хоть и коряво. Машинально взяла карандаш, начала исправлять, а сама думаю: как мне быть, потому что все ждут моей реакции. Говорю: написано грамотно, по русскому ставлю «4», а по литературе «5». Инцидент был снят». О ней можно рассказывать много. Мне везло на учителей. А знаете, чем был смотр художественной самодеятельности в таких небольших городах, как Чита? Это был праздник в городе. Болели родители, как за футбольную команду: за 4-ю школу, за 5-ю и т.д. Сколько людей участвовало в нем! И прежде всего родители шили костюмы, до отказа заполняли Дом офицеров, в котором обычно проходил смотр. Все это я вспоминаю с удовольствием, потому что дало мне возможность проверить себя и поверить в себя. Мои родители были, разумеется, в эпицентре этих смотров. Поэтому куда бы я не приходил и не приезжал, всюду вспоминали Зинаиду Ананьевну и Мефодия Викторовича. Приятно, что это не забывается. Естественно, семья была малообеспеченная. Плюс еще к тому приняла на себя все тяготы тех времен... Я только в конце 80-х узнал подробности заключения деда. Где он был с 37-го года, мы не знали: был «без права переписки». Оказывается, практически как забрали его, так его и не стало. Узнали об этом в 49-м, а до этого надеялись, что жив.
- А за что вашего деда посадили?
- За то, что сидел в 1905 году, за то, что сидел после.
Протоколы его допросов были напечатаны в газете «Забайкальский рабочий», а потом в «Совершенно секретно» и в газете «Щит и меч». Ни на один вопрос, какие ему были заданы, он не ответил положительно. И деда не стало. А я всю жизнь помню: мне около трех лет, какой-то праздник и дед — как в кадре из кино. Я все время сомневался, думал, что в кино это где-то видел или нафантазировал, как маленький ребенок выходит из двери в длинной рубашке, то бишь я, навстречу деду... И только в конце 80-х узнаю, что его арестовали 30 декабря. Да, был праздник, я теперь абсолютно верю: все, что помню, — не кино, не моя выдумка. Поэтому я со своей внучкой разговариваю очень серьезно: она все понимает, все запомнит. Семья на себе испытала многое: и из дома выселяли, и всегда жили в одной комнате, лишь перед самой смертью отец получил в Чите квартиру. Отца в городе знали, был он фигурой весьма заметной. Да и обладал он даром общительности. Любил кутнуть. (Смеется).
- Когда вы навсегда покинули Читу?
- В 1953-м. Закончил школу и сразу же отправил в Училище имени Щепкина все документы, не сделав даже никаких копий. Почему в Щепкинское училище? Когда-то увидел фильм «Малый театр и его мастера». Он был снят к 125-летию театра. Фильм потряс меня. Там показывали и училище, и преподавателей. Я все это хорошо запомнил и через несколько лет отправил все документы в Москву. Мать очень не хотела, чтобы я пошел в артисты. Очень. Хотела, чтобы я стал хирургом. А отец поддерживал меня. Он даже поехал со мной в Москву: отец подрабатывал в Доме культуры железнодорожников, и ему предоставили бесплатный билет. Кстати, и мне тоже. Особых денег в семье не было. А здесь случилось непредвиденное: у него все украли — документы, обратные железнодорожные билеты, партбилет (он потом всю жизнь мучился, его все вызывали и что-то выясняли). Да, все было украдено в скверике у Большого театра. Он обычно ждал там меня, пока я сдавал экзамены. К этому моменту я прошел два тура. Сидели мы с ним в скверике, горевали и думали: как быть и что делать? Билеты на обратную дорогу ему все же выписали. Встретил он какого-то знакомого на Ярославском вокзале, ходили вместе к железнодорожному начальству, звонили в Читу. Быстро прислали подтверждение. Курс в училище тогда набирала Вера Николаевна Пашенная. Я к ней поступал. Не знаю, как сложилось бы все дальше, если бы не отец и его сакраментальная фраза. Он сказал: «Иди к Пашенной, расскажи, что с нами случилось. Если она тебя берет, то пусть берет. Если нет, поедем обратно в Читу». Я был тихим парнем, хотя и вырос во дворе, и всякое бывало. Послушался отца и пошел. На мое счастье Вера Николаевна оказалась в институте. Секретарь Адель Яковлевна (потом она работала у Царева в театре), женщина солидная, всегда с папиросой, спрашивает:
«Что тебе, деточка?» — «Мне бы Веру Николаевну...». И она вызвала Веру Николаевну. Пашенная вышла: «Кто меня спрашивает?» Я ей все рассказал и, как отец меня учил, добавил: «Если берете, то берите, или я уеду в Читу». Она подумала и ответила: «Оставайся».Я отношусь к ней трепетно. Она никого не баловала. Теперь-то я понимаю, что Вера Николаевна относилась ко мне неплохо все четыре года, которые я учился. И уже после ее смерти, где-то в 70-е, 80-е, стал узнавать подробности о себе от людей (от Бондарчука, от Анненского, у которого я снялся в первом фильме, — оказывается, она меня рекомендовала ему). Спрашивал Бондарчука, — я пробовался у него в «Войне и мире»: каким образом он узнал обо мне? Сергей Федорович говорит: «Вера Николаевна...» И вот через годы и десятилетия (а ее не стало в 62-м) начинаешь узнавать, как много другой человек сделал для тебя... Очень многим она помогала. Я начал с ее легкой руки.
- Когда вы стали художественным руководителем, то, говорят, довольно болезненно реагировали на критику, звонили в редакции, пытались отвечать на какие-то недоброжелательные рецензии. Каково сегодня ваше отношение к критике, к отрицательным рецензиям и неэтичным, на ваш взгляд, высказываниям по адресу Малого театра?
- Конечно, это у меня прошло. Потому что понял, что всем надо жить, зарабатывать деньги. У критиков тоже дети. Сегодня, как мне представляется, нужна либо клубничка с клюквочкой, либо какие-то острые моменты, которые вызывали бы читательский интерес — положительный или отрицательный. Я успокоился, а тогда все только начиналось. И если бы лично обо мне написали, скажем: «Соломин плохой артист», — наверное, я поплакался бы дома в жилетку жены, услышал в ответ, что я хороший, и успокоился бы. Но задевали-то Малый театр и, на мой взгляд, задевали несправедливо, недостойно и неблагородно. Помните, в частности, такое: «Вышел указ президента о Малом театре и прачечных». Можно ли так писать? Во-первых, это неуважение к президенту, во-вторых, я не против прачечных, но при чем тут они? Подтекст этой фразы вряд ли необходимо пояснять. Естественно, это и побуждало меня в свое время реагировать таким образом. Я был и неопытным, и наивным, да и сама профессия поощряла идти на контакты с журналистами. Но вот однажды опубликовали мое интервью, которого я не давал, был всего лишь краткий разговор по телефону, вырвали из контекста несколько фраз, придали им другой смысл и поссорили меня с разными людьми; с тех пор я стал осторожен. Когда-то, еще в старые времена, я не понимал, почему немало актеров не хочет давать интервью и т.п. Много лет назад я снимался в фильме Калатозова «Красная палатка». Съемки шли в Италии. Провести вечер с нами приехала из Швейцарии Брижит Бардо. Пригласила нашу труппу к себе на виллу. Очень удивила нас тогда охрана этой виллы. Но ее ведь постоянно преследовали журналисты... И как преследовали! Как высмеивали!
- Юрий Мефодьевич, в середине прошлого века была популярна эпиграмма на театральных критиков:
«Свежим воздухом дыши
Без особенных претензий.
Если глуп, так не пиши,
А особенно рецензий».
- Я не против критики, даже самой острой (смеется). Важно, чтобы она тешила не только нескольких друзей этого критика. Которые посмеются и скажут: «Ну ты и дал, молодец». А для чего это? Говоря словами Станиславского, я не вижу «сквозной темы». Поэтому, честно говоря, особо и не читаю. Приятно, когда тебя хвалят, а когда бранят, два дня чувствуешь себя не в духе... Это чеховские слова...
Расскажу об одном случае. Какая-то журналистка, как мне рассказывали потом, начинающая, походя лягнула однажды нашу молодую актрису за ее «говор». Пожалуй, он у нее есть — еле уловимый, сибирский. Но он у каждого есть, у меня тоже. Но рецензентка намекнула на «хохлацкий говор». Актриса не могла несколько дней работать. Если бы актриса плохо играла, если бы у нее не было сердца, если бы зрительный зал ей не аплодировал и не плакал, тогда бы я первый сказал, что тут что-то не то. Но ведь этого нет. А то, что говор, — ничего страшного, пройдет. Да и говора-то, повторяю, нет, есть небольшой акцент. Но тогда давайте Джигарханяна критиковать, еще кое-кого...
- Вы стали художественным руководителем еще в советские годы.
Была другая экономическая ситуация. А сегодня никто не хочет быть даже главным режиссером. Говорят, в Москве нет ни одного главного режиссера моложе 50 лет. Некоторым предлагали — не хотят. Никто не хочет брать на себя такую ответственность. Скажите, не жалеете ли вы, что такую большую часть жизни отнимает у вас «художественное руководство»?
- Вы затронули мое самое больное место. Разумеется, мне прежде всего хочется играть, поскольку я артист. С годами роли уходят. Их очень много, ох, как много ушло за эти почти 10 лет. Естественно, мне хотелось бы спокойно работать в театре, принимать цветы от зрителей, а не оставаться здесь после спектакля решать различные вопросы. Конечно, я имел бы меньше врагов и среди критиков, и среди вышестоящих организаций. Когда я был только артистом, когда я только снимался и играл, обо мне хорошо писали и говорили. Но как только ты становишься человеком, за спиной которого стоит еще шестьсот, то естественно, что либо ты ведущий и отвечаешь за всех, либо ты выскочка. Я горжусь, что меня выбрал коллектив. Это первый раз за всю 200-летнюю историю нашего театра. Меня сначала выбрали председателем художественного совета, а потом — художественным руководителем. И тут же я распустил художественный совет (смеется). Почему? Я тогда честно сказал: если выбираете, если доверяете, то никакой художественный совет не нужен. Если будет плохо, выберите другого. Это было в 1989 году. Я уже тогда думал несколько иными категориями. Например, не мог понять — и заявлял об этом и в Министерстве культуры СССР, и в других инстанциях: почему в России не может быть национального театра?
Мне хотелось, чтобы в России был такой театр и, естественно, Малый. Наш театр когда-то имел статус императорского, я шел от него, но слово «императорский» нельзя было тогда произносить, поэтому я говорил о национальном театре. Я не мог понять, почему во всех республиках были национальные театры. Так они и назывались. А у нас в России... у нас даже своего ЦК партии не было, российской Академии наук не было. Я и тогда недоумевал, почему мы должны ставить современные пьесы, если их нет. Зачем нас заставлять делать это? В этом кабинете заседал художественный совет, и я был его членом от молодежи. Удивлялся, когда великие артисты, давая интервью, говорили, что им так хочется сыграть современника. А мне никогда не хотелось сыграть современника. Я и есть свой современник, живу в Бескудникове, езжу на троллейбусе. Мне это неинтересно. Если вдруг появляется сильная пьеса на современную тему, то, безусловно, это другое дело, а ставить нечто современное, лишь бы только оставить... Сейчас многие забыли, сколько театров в те годы выскочили на этом. Я, повторяю, не мог понять и постоянно спрашивал: «А почему нельзя классику?» И эта мечта стала осуществляться, когда в 1989 году мы решили, что на этой сцене будем ставить только классические вещи. Для этого у нас обширный портфель — русская и западная классика. Пожалуйста, выбирай любое. Были бы средства, режиссеры и актеры. С тех пор, за 10 лет, мы очистили репертуар. Похоже, начался какой-то новый этап в жизни Малого. Не хочу утверждать, что с этого момента мы делаем все только по-новому. Ничего подобного. В театре всегда шло какое-то обновление. Просто на моих коллег и меня выпало время, когда можно было сделать это. Единственный спектакль, который мы поставили вне этих рамок, — а я считаю, что это тоже классика — «Пир победителей» Солженицына.
- Почему спектакль быстро сошел? Как государственник, как патриот Солженицын должен быть близок вам. Премьера прошла успешно...
- Он не быстро сошел. Три года достаточный срок. Добавьте к этому замены некоторых актеров и тому подобное. За спектаклем надо было следить, надо вводить актеров, как только начинают делать ему инъекции, он становится неживым, а Борис Морозов пошел на повышение в Театр Российской Армии.
- Говорят, Морозов долго ждал, что ему предложат место главного режиссера. Но не дождался и ушел в Театр Российской Армии. У вас так и нет главного режиссера. Это принципиальная позиция — не иметь в Малом главного режиссера?
- Не хотел бы касаться некоторых подробностей, но все не так.
С Борисом мы в хороших отношениях. Ему было сказано: «Боря, подожди чуточку, совсем немножко». Почему? Вы знаете, что такое художественный руководитель? Это человек, отвечающий за репертуар и за все. Чтобы стабилизировать театр, надо было открывать двери в разные инстанции, чего он не смог сделать. Все условия для его работы — и вы наверняка можете знать это — были предоставлены. И материально, и по всем другим статьям он был выше других режиссеров, заслуженных деятелей, а он тогда еще не имел звания. Другие тоже ставили удачные, хорошие спектакли, но ему был предоставлен более широкий плацдарм для деятельности. Это о чем-то говорит? Слухи, которые ходят, неверны. И ушел он не поэтому. А вот почему, — вы уже с ним говорите.
- Было время, когда в Малом работали не только Морозов, но и Борис Львов-Анохин, и Леонид Хейфец. Все — сильные режиссеры. Нынешние уступают им. Вы считаете, что сильная режиссура не нужна Малому? И достаточно просто развести актеров, дать им свободу для творческого самовыражения?
- Это в корне неправильная позиция критики. Речь идет о так называемой актерской режиссуре. Я ее представитель. Также могу назвать представителей актерской режиссуры: это Станиславский, Мейерхольд, Вахтангов, Вивьен, Завадский, Рубен Симонов, Олег Ефремов, Галина Волчек, Игорь Горбачев... Не было бы таких режиссеров никогда, если бы каждый из них не был бы прежде актером. Любую профессию нужно знать. Доверят ли полостную операцию врачу, который только-только со студенческой скамьи? Нет, он должен «попахать», он должен изучить, что это такое. А режиссеры, закончив определенный институт сразу после школы или после какого-либо вуза, считают, что они все знают. Я категорически против этого. Почему-то на Западе эта проблема никого не волнует. И никто не против того, чтобы актер, если он захотел и может, ставил спектакль. Никто ведь не хочет ставить плохо.
Это — надуманная проблема. У того же Виталия Иванова несколько лет идет прекрасный спектакль «Волки и овцы». Спектакль «держит» стоимость билетов, зритель идет на него. А кто в конечном итоге определяет успех спектакля — зрители или два-три критика? У нас был прекрасный артист Владиславский Владимир Александрович. Он был когда-то провинциальным актером, потом работал у Корша. Когда мы с ним играли в филиале, он все время заходил в кассу, и я как-то тоже зашел, чтобы купить билеты. И вот Владиславский говорит мне:«Деточка, Корш всегда заходил в кассу и спрашивал: «Как у вас сегодня?» Корш понимал, кто определяет успех спектакля, — зритель. Для кого мы работаем, елки-палки?!» Я, наверное, скоро заговорю другими словами... Почему мне доказывают, что она, критика, понимает, а три миллиона человек не понимают? Потому что те закончили определенный институт? Поймите, я не злой. Мне хочется иногда выйти на улицу и крикнуть: «Вы что, не понимаете, что пилите сук, на котором сидите?» Я с голоду не умру. Меня прокормит зритель. Это я вам точно говорю. Хотите со мной на рынок пойти? С меня денег не берут. Я в рыночной экономике давно. Когда я еще снимался 20-30 лет назад, уже тогда мы были в рыночной экономике: либо я соглашался на ставку 16-50, либо нахально говорил: «Нет, дайте мне 25». И мне давали. Вот и все. Рыночной экономикой нас не запугать. Нас — это большую группу прежде всего московских и ленинградских актеров. У нас же сейчас раздаются ярлыки: этот режиссер поднимается, а другой — нет. У нас 30 лет работают в Малом Иванов и Бейлис. Ставили спектакли Ильинский, Любезнов, Доронин, Жаров. Не буду всех перечислять. Кому-то не нравится Бейлис. Допустим, фамилия кому-то не нравится. Но Иванов-то... И у того и у другого спектакли идут десятками лет. Напишите, допустим, что это плохо потому-то и потому-то, без концепции и так далее. Концепция, конечно, необходима. Но именно через актера идет восприятие всех этих концепций. Согласен с Константином Сергеевичем, что режиссер должен умереть в артисте. Режиссер должен быть прежде всего доброжелательным педагогом. Актер чувствует все: не так посмотришь, не так закуришь. И сутки будет ходить и думать: что-то не так. А оказывается, у режиссера просто желудок болел. Борис Андреевич Бабочкин на репетиции иногда садился боком к сцене и все лицо закрывал ладонью. «Что-то не так?» — спрашивали его. «Да нет, все так». Но артист сутки переживает. Как только артист прорывается и становится независимым, он артист. А когда из нас лепят... Я против того, чтобы артист был материалом для лепки. Против.
- Малый театр действительно не носит официального звания национального. Но исторически в СССР — а теперь в России — существовали и существуют два национальных театра, две театральные школы — школа Малого и школа Художественного. Казалось, рассчитанный на долгие годы жизни, Художественный театр, как нам кажется, довольно быстро прошел свою историю. Разделился надвое, в год своего столетия четыре с лишним месяца не играет. А Малый театр, пережив тоталитарную систему, сохранил свои великие традиции. В чем секрет такой жизнестойкости?
- На мой взгляд, единственный национальный театр был, есть и будет — Малый театр. Второго национального театра быть не может. Это нечто другое. Почему выжил? Потому что существует определенная традиция и школа. Вы знаете, что Станиславский ходил в Малый. Учился у его актеров. Великий человек, я к нему отношусь с огромным уважением. Впрочем как и к актерам из других театров. Но не могу не вспомнить и Михаила Ивановича Царева, а это был хитрый человек, дипломат. Было время, когда требовали обновлять театры и сокращать коллективы на 25 процентов. Все делали это. Царев ни одного человека не убрал из театра по этим постановлениям. Вот тут стоял стол, заседал совет, и в самом конце, когда уже все расходились, председатель спрашивал (изображает председателя и Царева и их манеру говорить): «Есть еще одно предписание из министерства, но трудно... 25 процентов... надо, так сказать, на конкурс. Ну, как мы, Михаил Иванович? Может быть, подождем?» «Хорошо, подождем», — отвечал Михаил Иванович. И так тянулось годами. Не буду перечислять всех режиссеров. К примеру, тот же Леонид Хейфец. Когда ему было очень плохо и в Театре Советской Армии у него был очень сложный момент, его взял под свое крыло Малый театр под руководством Царева. Когда Леонид Варпаховский пришел из мест не столь отдаленных и мыкался, его взял Малый театр. И он стал тем Варпаховским, которого мы знаем и уважаем. Когда Львов-Анохин пришел в Малый театр, этому тоже предшествовали разные сложности, и он многие годы не ставил, а только писал. Кто его пригрел? Царев, Малый театр. Свои лучшие работы, особенно за последний год, Львов-Анохин поставил здесь... Это все забывают почему-то. Я не слышал, чтобы кто-то был уволен тогда за пьянство. Это не анекдот, а правда: сюда, в этот кабинет, приходили и говорили: «Михаил Иванович, там на четвертом этаже пьют — тот-то и тот-то». «Да, — вскрикивал Царев, — безобразие!» И в присутствии посетителя снимал трубку и звонил: «Александр Егорович, — а это зав. труппой, его близкий друг, — какое там у вас безобразие? Пьют!» И называл по фамилиям. «Я сейчас иду туда, прекратите это!». Царев знал, что Александр Егорович на 100 метров ближе к «этому безобразию», что он добежит и предупредит артистов. Царев шел, разгневанный, к уборной, открывал, а там никого нет. Это же все поступки. Царев всегда говорил (изображает Царева): «Малый театр — корабль большой. Пока мы его развернем направо, все изменится. Пока — налево, то... Поэтому мы идем вперед». Он не поворачивался ни направо, ни налево, шел своим курсом и по возможности что-то ставил. Или, наоборот, не ставил пьесы, которые навязывались ему. Я еще застал, когда «не рекомендовали». Сейчас, правда, это любят делать демократы. Мне «не рекомендовали» и Солженицына ставить.
Да, при Цареве ставилось и «рекомендованное». А кто не ставил? Назовите мне хотя бы один театр из самых известнейших сегодня, который бы не ставил пьес о том времени и о себе. Причем они ставили больше и получали премии. Ведь давали за лучшее произведение того времени. Нахватали тогда. А мы ставили как можно хуже. И званий лауреатов за это не получали. ...У нас в театре существует это — «вперед». Все наши собрания я заканчиваю словами: «Вперед!» Лучше и больше не скажешь.
- У Ахматовой есть стихи: «И мы сохраним тебя, русская речь, великое русское слово». Написано в начале войны, когда действительно нависла опасность. Сейчас эта опасность другая, но не менее страшная. Малый театр, кажется, единственное место, где так говорят по-русски, так посылают реплику в зал и можно услышать такое качество речи. Как вам удается сохранять эти традиции, как вы учите?
- Вы практически и ответили на вопрос: учим. В училище преподают актеры и педагоги, которые его и заканчивали, которые работали с актерами, ставшими славой нашей театральной истории. Разве можно было сказать в то время, что русская речь плоха в других театрах? Она была на отличном уровне. А потом с появлением сленгов, жаргонов в драматургии и с увлечением театров этой драматургией все стало как бы наоборот. Я не мог понять, почему это происходит. Вот посмотрите в американских фильмах: там самые что ни на есть звезды так говорят, что запятую слышно. Немцы, французы, итальянцы — любят свою речь. А нас почему-то приучили не любить. Артистов нашего театра, помню, критиковали: «В Малом театре они все кричат». Но разве я сейчас кричу? Ничего подобного, я могу сутки так разговаривать. Я просто как собака натасканная. Меня выучили так.
Послушайте, какая музыка в любой фразе Островского, ее произнести-то сейчас одно удовольствие. Или Чехова возьмите. Какое построение фразы! Раньше их речь была эталоном во всех театрах. Помню, Доронин говорил: «У меня хрипатый голос, у меня в голосе должна быть биография»(смеется). Чем хрипатей, тем больше биография... Кстати, не такой уж хрипатый был у него голос. Эталон в театрах пропал. Почему у нас он еще задержался? Потому что в художественном совете была Гоголева, Ильинский... Кто лучше Ильинского читал? Вот вам и эталон. Любезнов. Кто лучше Любезнова читал на эстраде басни? Это же классика. Эталон передавался Гоголевой от Пашенной, Пашенной от Ермоловой. Кто-то может сказать: но сегодня у вас мало таких величин или даже совсем нет. Пройдет 40 лет, и эталоном будут называть артистов, которые живут и работают на сцене Малого театра. Благодарю за вопрос: он очень важный.
- На вступительных экзаменах в Щепкинское этот фактор, наверное, учитывается...
- Все начинается со школы. И, естественно, мы за этим следим.
Кто присутствует сейчас на сдаче экзаменов у нас? Панкова Татьяна Петровна. Кто в России говорит лучше, чем Панкова? Нету. Самойлов Евгений Валерьянович с прекрасной речью. Вот почему они у нас председатели экзаменационной комиссии. Н.А.Анненков, которому сейчас 98 лет, еще год назад заходил и начинал пояснять, как нужно выстраивать фразу, чтобы был смысл: «Не надо, Юра, выдавать темперамент. Смыслово надо фразу эту построить. Она же написана у Островского». В училище, где я тоже работаю, студенты самостоятельно делают монологи из русской и западной драматургии. Из «Электры», «Федры», «Сида» — это монологи, которые не может произнести человек, если у него проблемы с дыханием и речевым аппаратом. Конечно, можно произнести и еле слышно, медленно: «Ах, сын мой...» Это, пожалуй, можно было бы даже назвать современным решением. Но авторы этого не писали. Я за экологию драматургии. Я за сохранение того, что было написано Островским, Фонвизиным, Грибоедовым, Достоевским, Чеховым. Да, языковое загрязнение приобретает чудовищные масштабы. Если с детства тебя на поставили правильно на ноги, не научили, то беда. Все надо делать со школы. Имею в виду школу не театральную, а общеобразовательную. Когда я мальчишкой приехал сюда поступать и читал стихи, меня спрашивали: «Еще можете?» Конечно, мог, в школе учили — и Пушкина, и Лермонтова, и Тургенева... Сейчас этого нет. Так вправе ли требовать от детей, чтобы они говорили правильно?
- Юрий Мефодьевич, конечно, можно сохранять русскую речь, стараться от поколения к поколению передавать живое слово и очистить репертуар, оставив в нем только классику, но от того, что происходит в мире, за этим окном, вы никогда и ничем не отгородитесь. Душа-то болит подчас, верно?
- Болит. И не подчас, а подолгу.
- Почему и от чего?
- Мы не плачемся. У всех положение тяжелое, потому что мы бюджетники. Два года практически содержим весь дом. Из бюджета получаем только на зарплату. Нам не додали за два года большие деньги. Я говорю в министерстве: вот вы заседаете, принимаете бюджет, беседуете с министром финансов, так решите точно, на сколько зарубите — на 50%, на 30%, на 70%. Но то, что положено, те же 10%, отдайте нам, потому что мы не шараш-монтаж, не какая-то частная лавочка, мы же имеем статус национального достояния. Почему, например, милиция у нас при входе? Отвинчивали и уносили уникальнейшие бра, а это все надо сохранить. Два года не идут деньги на ремонт здания, на выпуски спектаклей, на оплату воды, канализацию, охрану... У меня и сейчас лежит письмо, в котором нас в последний раз предупреждают...
В жизни я часто повторял: «Хочу работать в хорошем театре, хочу работать в хороших спектаклях, у хороших режиссеров». Теперь я говорю: «Хочу жить в хорошей стране. Для этого у нас все есть». В прошлые годы я нередко приезжал в Читу, встречался с друзьями. Один из них — он занимал видный пост в области — почему-то таскал меня по лагерям. В один лагерь приехали, там висит красивая стенгазета «Они мешают нам жить!» (смеется). Так вот просто: «Они мешают нам жить». Я не могу понять, почему нельзя убрать всех этих людей, которые мешают жить. Убежден, их можно убрать, и так, чтобы не переводить с одной должности на другую, из одного министерства в другое, потому что там они так же будут мешать нам жить. Надо решать цивилизованно, но твердо. К сожалению, у нас сплошные перестановки. К чему это привело? К цинизму, черному юмору. Это все даже вылилось в анекдотическую программу на телевидении. Талантливую, безусловно. Но сколько можно находиться под пятой городничего в гоголевском «Ревизоре». «Над кем смеетесь? Над собой смеетесь». Мы все время над собой смеемся. Хуже того, у нас в последнее время появилась отвратительная черта — унизить себя.
- Ну вы же со сцены в «Царе Федоре» произносите удивительно современные слова: «Мое такое разуменье шурин: Нам делать так, чтоб на Руси у нас Привольней было жить, чем у чужих; Так незачем от нас и бегать будет». Но бегают и до сих пор. Не от такой ли жизни и все негативные качества, о которых вы говорите?
- Значит, что-то непривольно. То есть, может быть, и привольно, но не тем людям.
- Как вы сами чувствуете, что мы за последние десять лет потеряли, а что приобрели?
- В двух словах: приобрели свободу. Что потеряли? (Долгая пауза.) Гордость. Мы были гордый народ, я имею в виду все народы, населяющие Россию. Да, у нас многого не было. Плохого хватало, и я не хотел бы, чтобы все это вернулось. Но и не хотел бы, чтобы продолжалось то, что мы имеем сегодня. Замечаю, что дети уже другие. С самого раннего возраста идет расслоение людей. Не знаю, как по другим профессиям, но вот уже третий год в театральные вузы стремятся поступить все больше юношей и девушек, хотя наплыв и меньше, чем 10-15 лет назад. Но кто не приезжает? Не приезжает Дальний Восток, не приезжает Восточная Сибирь, отдаленные районы. Денег нет. Говорят: «Есть талант, он везде пробьется». Не согласен. Сейчас не пробьется. Таланту надо всегда помогать, а сегодня — тем более. Когда-то мне помогала Вера Николаевна Пашенная, другие актеры. Помогали советом, говорили: «Деточка, тебе надо бы это поправить, а это сделать вот так-то». Когда в 65-м году я вышел в роли Хлестакова, Городничего играл Ильинский, Почтмейстера — Бабочкин, Землянику — Хохряков, Ляпкина — Владиславский. Все они мне помогали. Конечно, такое окружение тащило меня. И та же Гоголева, и Царев — они всем помогали. Я человек мягкий, но ершистый. С Михаилом Ивановичем Царевым все время находился в оппозиции. Но когда возникал вопрос, кому помочь с квартирой, он говорил: «Соломину». Я неверующий человек. Но мне хочется быть верующим. Верю, что что-то есть. Очень хочется верить, что за добро воздастся, а за зло накажется.
1996 год.
09.11.2003
Подробнее
СОЛОМИН МОЖЕТ И КАНКАН. В новом спектакле Малого театра его художественный руководитель поет и танцует вместе с молодыми актерами. Бытует мнение, что попасть в Малый относительно легко, поскольку в нем ставятся классические пьесы, а публика довол
СОЛОМИН МОЖЕТ И КАНКАН.
В новом спектакле Малого театра его художественный руководитель поет и танцует вместе с молодыми актерами.
Бытует мнение, что попасть в Малый относительно легко, поскольку в нем ставятся классические пьесы, а публика довольно равнодушна к ним. Но попробуйте купить билеты перед началом спектаклей — и вас постигнет неудача, не говоря уже о недавно состоявшейся премьере «Таинственного ящика».
В новом спектакле Малого театра его художественный руководитель поет и танцует вместе с молодыми актерами.
Бытует мнение, что попасть в Малый относительно легко, поскольку в нем ставятся классические пьесы, а публика довольно равнодушна к ним. Но попробуйте купить билеты перед началом спектаклей — и вас постигнет неудача, не говоря уже о недавно состоявшейся премьере «Таинственного ящика».
СОЛОМИН МОЖЕТ И КАНКАН.
В новом спектакле Малого театра его художественный руководитель поет и танцует вместе с молодыми актерами.
Бытует мнение, что попасть в Малый относительно легко, поскольку в нем ставятся классические пьесы, а публика довольно равнодушна к ним. Но попробуйте купить билеты перед началом спектаклей «Горе от ума», «Правда хорошо, а счастье лучше» — и вас постигнет неудача, не говоря уже о недавно состоявшейся премьере «Таинственного ящика». Перекупщики, почувствовав, что здесь можно хорошо заработать, продают билеты по полторы тысячи, и зрители — покупают.
Спрашивается, почему водевиль Петра Каратыгина, написанный в 1841 году, вдруг стал хитом сезона? Да хотя бы потому, что забытый всеми жанр водевиля сегодня может конкурировать с мюзиклами, наводнившими всю Москву. Ведь именно с водевилей начиналась в России история музыкальных спектаклей.
Однако Соломин поставил «Таинственный ящик» не ради того, чтобы попасть в модную струю. У него была совсем другая цель — доказать всем, сколь неисчерпаемы творческие кладовые русского театра, надо только не полениться открыть их.
В водевиле Каратыгина интрига закручивается вокруг некоего сундука с деньгами. Некий богач по фамилии Мерлюш оставил своим потомкам странное завещание: открыть сундук ровно через 100 лет — в день его смерти и... Толи старик под конец жизни совсем «сбрендил», то ли ему захотелось подразнить своих родственничков, только в этом завещании есть один весьма существенный пункт: тот, кто наденет его костюм башмачника и пройдется в нем по городу, тому и достанутся все деньги.
Среди наследников в кабинете нотариуса начинается форменный переполох, их возмущению нет предела. Как, скажем, барон де Ратиньер (Александр Ермаков) или редактор «самой моральной» газеты Дероше (Борис Клюев) могут обрядиться в лохмотья и выставить себя на посмешище перед горожанами? Такое немыслимо. Это, конечно бы, мог сделать бедный актер Сен-Феликс, ему не привыкать рядиться в шутов и, таким образом, позорить род Мерлюшей, но он «не врубается» в ситуацию. В момент раздела наследства его голова занята другим — немедленно найти 90 франков, чтобы их с дочерью не вышвырнули из гостиницы. В противном случае ему придется отказаться от ангажемента в новом театре. А это его последний шанс. В конце концов, он должен доказать всем и в первую очередь себе, что ему под силу не только роли с единственной репликой «кушать подано», но и шекспировские страсти.
Пожалуй, на этом стоит остановиться и не углубляться в сюжет спектакля, потому что главное в водевиле все-таки не сюжет, а КАК артисты его играют. Ведь не случайно из недр этого легковесного жанра возникли такие актерские амплуа, как инженю-кокет, наивный простак. Вот и Юрий Соломин не постеснялся сыграть старого чудака, зашиканного публикой провинциального актера, которому постоянно снится один и тот же сон, будто выходит он на поклон, а в него летят тухлые яйца. Зрителю, естественно, смешно, а актеру грустно, и чем больше он грустит, вздыхая, как большая печальная лошадь, тем сильнее веселится публика. А сколько теплоты и нежности в голосе Соломина, когда его герой, получив все-таки наследство, предается мечтаниям о собственном маленьком театре, где все актеры любят друг друга. В этом эмоциональном всплеске водевильного персонажа я ощутила и личный мотив художественного руководителя Малого театра, который держит на своих плечах такую махину... Поэтому, когда в финале спектакля, после виртуозно исполненного канкана простак Соломин обратился к публике и попросил ее не судить артистов слишком строго, то в этой реплике пронзительно-трогательно выразилось и его отношение к тем, кто каждый вечер выходит с ним на сцену.
И вновь звучала бравурная музыка, и вновь пышные юбки актрис взвивались, обнажая их стройные ножки, но это не выглядело пошло, — наоборот, красиво и по-русски лихо. Спектаклем «Таинственный ящик» Малый театр открыл, кажется, какую-то новую страницу своей жизни.
Любовь ЛЕБЕДИНА.
газета «Труд»
В новом спектакле Малого театра его художественный руководитель поет и танцует вместе с молодыми актерами.
Бытует мнение, что попасть в Малый относительно легко, поскольку в нем ставятся классические пьесы, а публика довольно равнодушна к ним. Но попробуйте купить билеты перед началом спектаклей «Горе от ума», «Правда хорошо, а счастье лучше» — и вас постигнет неудача, не говоря уже о недавно состоявшейся премьере «Таинственного ящика». Перекупщики, почувствовав, что здесь можно хорошо заработать, продают билеты по полторы тысячи, и зрители — покупают.
Спрашивается, почему водевиль Петра Каратыгина, написанный в 1841 году, вдруг стал хитом сезона? Да хотя бы потому, что забытый всеми жанр водевиля сегодня может конкурировать с мюзиклами, наводнившими всю Москву. Ведь именно с водевилей начиналась в России история музыкальных спектаклей.
Однако Соломин поставил «Таинственный ящик» не ради того, чтобы попасть в модную струю. У него была совсем другая цель — доказать всем, сколь неисчерпаемы творческие кладовые русского театра, надо только не полениться открыть их.
В водевиле Каратыгина интрига закручивается вокруг некоего сундука с деньгами. Некий богач по фамилии Мерлюш оставил своим потомкам странное завещание: открыть сундук ровно через 100 лет — в день его смерти и... Толи старик под конец жизни совсем «сбрендил», то ли ему захотелось подразнить своих родственничков, только в этом завещании есть один весьма существенный пункт: тот, кто наденет его костюм башмачника и пройдется в нем по городу, тому и достанутся все деньги.
Среди наследников в кабинете нотариуса начинается форменный переполох, их возмущению нет предела. Как, скажем, барон де Ратиньер (Александр Ермаков) или редактор «самой моральной» газеты Дероше (Борис Клюев) могут обрядиться в лохмотья и выставить себя на посмешище перед горожанами? Такое немыслимо. Это, конечно бы, мог сделать бедный актер Сен-Феликс, ему не привыкать рядиться в шутов и, таким образом, позорить род Мерлюшей, но он «не врубается» в ситуацию. В момент раздела наследства его голова занята другим — немедленно найти 90 франков, чтобы их с дочерью не вышвырнули из гостиницы. В противном случае ему придется отказаться от ангажемента в новом театре. А это его последний шанс. В конце концов, он должен доказать всем и в первую очередь себе, что ему под силу не только роли с единственной репликой «кушать подано», но и шекспировские страсти.
Пожалуй, на этом стоит остановиться и не углубляться в сюжет спектакля, потому что главное в водевиле все-таки не сюжет, а КАК артисты его играют. Ведь не случайно из недр этого легковесного жанра возникли такие актерские амплуа, как инженю-кокет, наивный простак. Вот и Юрий Соломин не постеснялся сыграть старого чудака, зашиканного публикой провинциального актера, которому постоянно снится один и тот же сон, будто выходит он на поклон, а в него летят тухлые яйца. Зрителю, естественно, смешно, а актеру грустно, и чем больше он грустит, вздыхая, как большая печальная лошадь, тем сильнее веселится публика. А сколько теплоты и нежности в голосе Соломина, когда его герой, получив все-таки наследство, предается мечтаниям о собственном маленьком театре, где все актеры любят друг друга. В этом эмоциональном всплеске водевильного персонажа я ощутила и личный мотив художественного руководителя Малого театра, который держит на своих плечах такую махину... Поэтому, когда в финале спектакля, после виртуозно исполненного канкана простак Соломин обратился к публике и попросил ее не судить артистов слишком строго, то в этой реплике пронзительно-трогательно выразилось и его отношение к тем, кто каждый вечер выходит с ним на сцену.
И вновь звучала бравурная музыка, и вновь пышные юбки актрис взвивались, обнажая их стройные ножки, но это не выглядело пошло, — наоборот, красиво и по-русски лихо. Спектаклем «Таинственный ящик» Малый театр открыл, кажется, какую-то новую страницу своей жизни.
Любовь ЛЕБЕДИНА.
газета «Труд»
10.07.2003
Подробнее
Юрий Соломин пока не стал миллионером. БОЛЬШИНСТВО столичных театров сегодня осваивает новое пространство современную русскую драматургию. И только Малый театр твердо выдерживает стиль его репертуар составлен исключительно из классики.
Юрий Соломин пока не стал миллионером.
БОЛЬШИНСТВО столичных театров сегодня осваивает новое пространство современную русскую драматургию. И только Малый театр твердо выдерживает стиль его репертуар составлен исключительно из классики.
БОЛЬШИНСТВО столичных театров сегодня осваивает новое пространство современную русскую драматургию. И только Малый театр твердо выдерживает стиль его репертуар составлен исключительно из классики.
Юрий Соломин пока не стал миллионером.
БОЛЬШИНСТВО столичных театров сегодня осваивает новое пространство современную русскую драматургию. И только Малый театр твердо выдерживает стиль его репертуар составлен исключительно из классики. Художественный руководитель Малого театра, народный артист СССР Юрий СОЛОМИН говорит, что это сознательная позиция.
- В 1988 г., когда я стал художественным руководителем Малого театра, сказал, что Россия, российское искусство заслужили право иметь национальный театр, коим Малый — так уж сложилось исторически — является. Поэтому основную сцену мы отдали классикам — Пушкину, Грибоедову, Чехову и т. д.
- Я не поленилась и посчитала: пьесы Островского сейчас идут в пяти столичных театрах. Почему он так «пришелся ко двору»?
- Потому что Островский серьезно занимался экономикой, работал при городских властях консультантом и знал все тонкости и интриги этого мира. Мы, ставя его пьесы в СССР, об этой сфере жизни имели весьма смутные представления. Одна из первых ролей, которую я получил в Малом театре, была роль Тишки в спектакле «Свои люди – сочтемся». И на репетиции к нам приходил доктор экономических наук и рассказывал, что такое закладная, проценты, долговая яма и пр. Артисты внимательно слушали. И ничего не понимали. В результате режиссер принял решение: все непонятные места вымарать. Теперь же фрагменты в пьесах Островского, завязанные на экономике, стали самым смешным, самым смотрибельным моментом спектаклей.
- Нужно ли театру обнажать болевые точки современности, как в свое время это делали «Современник», «Таганка»?
- И где сейчас «Таганка»? Театр, как мне кажется, — это нечто другое. Ведь для чего-то он был создан. На мой взгляд, театр, и не только русский, он всегда воспитывал. Театр — это момент той правды, которая необходима человеку. Когда церковь была запрещена в стране, люди находили отдушину в театре — и приходили именно на классику.
- В мире ставят нашу классику?
- А вы сомневаетесь? Временами — да.
- Я много лет довольно близко общался с Куросавой. Из того небольшого количества фильмов, которые он снял за свою жизнь, три были по русской классике: «Идиот», «На дне», «Дерсу Узала». Куросава говорил, что учился режиссуре на русской классике. Приехав в 1992 г. в Японию, я предложил Куросаве поставить спектакль у нас в театре. «Но я же никогда не ставил спектаклей», — возразил он. «Куросава-сан, но вы же Куросава! — ответил я. -Когда-то же надо сделать несделанное, это возможно! Многие великие кинорежиссеры ставили и спектакли, и оперы». Он задумался и спросил: «А что поставить?» — «Что хотите!» Он снова задумался и сказал: «Идиота». У меня не получился фильм, и я бы хотел исправить эту ошибку». К сожалению, этот проект так и не осуществился. Наша классика ценится очень высоко, потому что глубока. И наша школа театральная глубже. У западной театральной школы другая система. Там актеры могут играть «Гамлета» три месяца подряд. У наших же актеров отдача совсем другая. Когда был помоложе, антреприз еще не было и столичных актеров звали в провинциальные театры играть в местных постановках. Можете мне поверить, деньги за каждый спектакль по тем временам платили порядочные. По такому приглашению я приехал в Йошкар-Олу играть «Царя Федора Иоанновича». Заключаю договор, где значится, что должен сыграть пять спектаклей. Взмолился: «Я это не сыграю! Дайте два, потом перерыв — и еще два. А пять подряд никогда в жизни не смогу. Мне, конечно, очень нужны деньги, но играть такую роль с полной отдачей пять вечеров подряд — это выше человеческих сил». Знаете, как собака бывает натаскана на определенные вещи, так и нас учителя натаскивали на глубокую игру. Русская школа — это полная отдача, это сильные эмоции, ты должен оставить на сцене кусочек своего сердца.
- Россия театральная какое место занимает: первое, в серединке или тащится в хвосте?
- Знаете, я и артистам молодым, и студентам всегда говорю: «Ребята, никогда не соревнуйтесь ни с кем — это не спорт. Как бы вам ни говорили, что кто-то играет лучше, — нет! Ты можешь сыграть только так. И ни один человек в мире так, как ты, это не сыграет». А впереди мы или не впереди, не знаю.
- Неужели вы сами никогда никому не завидовали?
- Бывает, завидую. Недавно посмотрел в театре у Райкина «Контрабас». Дико понравилось! Никогда обычно не беру автографов у коллег, а тут даже позвонил. Потому что невозможно было не сказать, как он играл. Ты сидишь в зале и понимаешь: «Правильно он играет, правильно!» Но это зависть совершенно другая.
- Деньги — одна из основных тем не только у классиков, но и во всей нашей жизни. С вашей точки зрения, деньги — это награда или головная боль?
- К этому отношусь очень легко. К счастью. Не могу сказать, что я миллионер, — еще нет. (Смеется.) Всегда работал, зарабатывал, мне никто не помогал. Родители были небогатые совсем, поскольку служили работниками культуры — именно работниками, а не деятелями культуры — в провинции. Я никогда не канючил: «А-а, купите мне велосипед». Почему-то всегда понимал, что нет у них лишних денег. Теперь, когда деньги у меня есть, я их не считаю. Снявшись в первый раз в кино, получил большой гонорар и решил сделать сюрприз жене. Лег на тахту и покрыл себя купюрами. Этот поступок запомнил, а на что эти деньги потратили, не помню. Как-то они легко у нас уходят. У меня в семье никто никогда ни на что не копил.
Юлия ШИГАРЕВА
© «Аргументы и Факты» Юрий Соломин пока не стал миллионером.
БОЛЬШИНСТВО столичных театров сегодня осваивает новое пространство современную русскую драматургию. И только Малый театр твердо выдерживает стиль его репертуар составлен исключительно из классики. Художественный руководитель Малого театра, народный артист СССР Юрий СОЛОМИН говорит, что это сознательная позиция.
- В 1988 г., когда я стал художественным руководителем Малого театра, сказал, что Россия, российское искусство заслужили право иметь национальный театр, коим Малый — так уж сложилось исторически — является. Поэтому основную сцену мы отдали классикам — Пушкину, Грибоедову, Чехову и т. д.
- Я не поленилась и посчитала: пьесы Островского сейчас идут в пяти столичных театрах. Почему он так «пришелся ко двору»?
- Потому что Островский серьезно занимался экономикой, работал при городских властях консультантом и знал все тонкости и интриги этого мира. Мы, ставя его пьесы в СССР, об этой сфере жизни имели весьма смутные представления. Одна из первых ролей, которую я получил в Малом театре, была роль Тишки в спектакле «Свои люди – сочтемся». И на репетиции к нам приходил доктор экономических наук и рассказывал, что такое закладная, проценты, долговая яма и пр. Артисты внимательно слушали. И ничего не понимали. В результате режиссер принял решение: все непонятные места вымарать. Теперь же фрагменты в пьесах Островского, завязанные на экономике, стали самым смешным, самым смотрибельным моментом спектаклей.
- Нужно ли театру обнажать болевые точки современности, как в свое время это делали «Современник», «Таганка»?
- И где сейчас «Таганка»? Театр, как мне кажется, — это нечто другое. Ведь для чего-то он был создан. На мой взгляд, театр, и не только русский, он всегда воспитывал. Театр — это момент той правды, которая необходима человеку. Когда церковь была запрещена в стране, люди находили отдушину в театре — и приходили именно на классику.
- В мире ставят нашу классику?
- А вы сомневаетесь? Временами — да.
- Я много лет довольно близко общался с Куросавой. Из того небольшого количества фильмов, которые он снял за свою жизнь, три были по русской классике: «Идиот», «На дне», «Дерсу Узала». Куросава говорил, что учился режиссуре на русской классике. Приехав в 1992 г. в Японию, я предложил Куросаве поставить спектакль у нас в театре. «Но я же никогда не ставил спектаклей», — возразил он. «Куросава-сан, но вы же Куросава! — ответил я. -Когда-то же надо сделать несделанное, это возможно! Многие великие кинорежиссеры ставили и спектакли, и оперы». Он задумался и спросил: «А что поставить?» — «Что хотите!» Он снова задумался и сказал: «Идиота». У меня не получился фильм, и я бы хотел исправить эту ошибку». К сожалению, этот проект так и не осуществился. Наша классика ценится очень высоко, потому что глубока. И наша школа театральная глубже. У западной театральной школы другая система. Там актеры могут играть «Гамлета» три месяца подряд. У наших же актеров отдача совсем другая. Когда был помоложе, антреприз еще не было и столичных актеров звали в провинциальные театры играть в местных постановках. Можете мне поверить, деньги за каждый спектакль по тем временам платили порядочные. По такому приглашению я приехал в Йошкар-Олу играть «Царя Федора Иоанновича». Заключаю договор, где значится, что должен сыграть пять спектаклей. Взмолился: «Я это не сыграю! Дайте два, потом перерыв — и еще два. А пять подряд никогда в жизни не смогу. Мне, конечно, очень нужны деньги, но играть такую роль с полной отдачей пять вечеров подряд — это выше человеческих сил». Знаете, как собака бывает натаскана на определенные вещи, так и нас учителя натаскивали на глубокую игру. Русская школа — это полная отдача, это сильные эмоции, ты должен оставить на сцене кусочек своего сердца.
- Россия театральная какое место занимает: первое, в серединке или тащится в хвосте?
- Знаете, я и артистам молодым, и студентам всегда говорю: «Ребята, никогда не соревнуйтесь ни с кем — это не спорт. Как бы вам ни говорили, что кто-то играет лучше, — нет! Ты можешь сыграть только так. И ни один человек в мире так, как ты, это не сыграет». А впереди мы или не впереди, не знаю.
- Неужели вы сами никогда никому не завидовали?
- Бывает, завидую. Недавно посмотрел в театре у Райкина «Контрабас». Дико понравилось! Никогда обычно не беру автографов у коллег, а тут даже позвонил. Потому что невозможно было не сказать, как он играл. Ты сидишь в зале и понимаешь: «Правильно он играет, правильно!» Но это зависть совершенно другая.
- Деньги — одна из основных тем не только у классиков, но и во всей нашей жизни. С вашей точки зрения, деньги — это награда или головная боль?
- К этому отношусь очень легко. К счастью. Не могу сказать, что я миллионер, — еще нет. (Смеется.) Всегда работал, зарабатывал, мне никто не помогал. Родители были небогатые совсем, поскольку служили работниками культуры — именно работниками, а не деятелями культуры — в провинции. Я никогда не канючил: «А-а, купите мне велосипед». Почему-то всегда понимал, что нет у них лишних денег. Теперь, когда деньги у меня есть, я их не считаю. Снявшись в первый раз в кино, получил большой гонорар и решил сделать сюрприз жене. Лег на тахту и покрыл себя купюрами. Этот поступок запомнил, а на что эти деньги потратили, не помню. Как-то они легко у нас уходят. У меня в семье никто никогда ни на что не копил.
Юлия ШИГАРЕВА
© «Аргументы и Факты» Юрий Соломин пока не стал миллионером.
23.01.2004
Довольствоваться Малым «Когда вышел указ президента о национальном достоянии, куда вошли 17 объектов культуры, в их числе два театра - Большой и Малый, многие очень возмущались. Я отвечал на язвительные замечания: «Ребята! Не сердитесь! Вы - лучше! Но
Довольствоваться Малым
«Когда вышел указ президента о национальном достоянии, куда вошли 17 объектов культуры, в их числе два театра - Большой и Малый, многие очень возмущались. Я отвечал на язвительные замечания: «Ребята! Не сердитесь! Вы - лучше! Но у нас просто люстр больше», - рассказывает художественный руководитель Малого театра Юрий Соломин
«Когда вышел указ президента о национальном достоянии, куда вошли 17 объектов культуры, в их числе два театра - Большой и Малый, многие очень возмущались. Я отвечал на язвительные замечания: «Ребята! Не сердитесь! Вы - лучше! Но у нас просто люстр больше», - рассказывает художественный руководитель Малого театра Юрий Соломин
21.01.2004
Юрий СОЛОМИН: МЫ ТРАДИЦИОНАЛИСТЫ В рабочем кабинете Юрия Соломина - запахи гримерной. Полного описания им не дашь, как ни старайся, хоть эманации театра и до меня миллион раз описывали. Важно другое - то, что мистическим образом подчиняешься им, едва
Юрий СОЛОМИН: МЫ ТРАДИЦИОНАЛИСТЫ
В рабочем кабинете Юрия Соломина - запахи гримерной. Полного описания им не дашь, как ни старайся, хоть эманации театра и до меня миллион раз описывали. Важно другое - то, что мистическим образом подчиняешься им, едва вошел, а тут еще портреты великих актеров Малого - сама его история.
В рабочем кабинете Юрия Соломина - запахи гримерной. Полного описания им не дашь, как ни старайся, хоть эманации театра и до меня миллион раз описывали. Важно другое - то, что мистическим образом подчиняешься им, едва вошел, а тут еще портреты великих актеров Малого - сама его история.
18.01.2004
Юрий Соломин: История болезни Сегодня мы публикуем самую тревожную часть его рассказа. Многие знают, наверное, что летом на съемках чеховской «Чайки» знаменитому актеру стало плохо
Юрий Соломин: История болезни
Сегодня мы публикуем самую тревожную часть его рассказа. Многие знают, наверное, что летом на съемках чеховской «Чайки» знаменитому актеру стало плохо
Сегодня мы публикуем самую тревожную часть его рассказа. Многие знают, наверное, что летом на съемках чеховской «Чайки» знаменитому актеру стало плохо
17.01.2004
Власть имущие могли бы нам помочь… Сегодня – продолжение рассказа, в котором Юрий Соломин предстает перед читателями в образе художественного руководителя старейшего московского театра…
Власть имущие могли бы нам помочь…
Сегодня – продолжение рассказа, в котором Юрий Соломин предстает перед читателями в образе художественного руководителя старейшего московского театра…
Сегодня – продолжение рассказа, в котором Юрий Соломин предстает перед читателями в образе художественного руководителя старейшего московского театра…
16.01.2004
Музей - это звучит гордо! - Юрий Соломин о Малом театре В жизни Юрия Мефодьевича Соломина в последнее время хватало самых разных событий
Музей - это звучит гордо! - Юрий Соломин о Малом театре
В жизни Юрия Мефодьевича Соломина в последнее время хватало самых разных событий
В жизни Юрия Мефодьевича Соломина в последнее время хватало самых разных событий
15.01.2004
Москва увидит «Трех сестер» Юрия Соломина 16 января на сцене Малого театра произойдет событие, которое при любом результате будет вписано в историю театра: Юрий Соломин представит на суд публики свою версию «Трех сестер» Чехова.
Москва увидит «Трех сестер» Юрия Соломина
16 января на сцене Малого театра произойдет событие, которое при любом результате будет вписано в историю театра: Юрий Соломин представит на суд публики свою версию «Трех сестер» Чехова.
16 января на сцене Малого театра произойдет событие, которое при любом результате будет вписано в историю театра: Юрий Соломин представит на суд публики свою версию «Трех сестер» Чехова.
01.01.2004
В МАЛОМ ТЕАТРЕ НАСТУПАЮТ «ТЯЖЕЛЫЕ ДНИ»
Малый театр нельзя назвать ни модным, ни культовым. Однако живет театр своей жизнью: премьеры идут одна за другой, собираются полные залы. И не мешает этому даже установка на классику, провозглашенная худруком Малого Юрием Соломиным. Скорее наоборот.
31.12.2003
Уважаемые театралы! Государственный академический Малый театр от всей души поздравляет Вас с Новым 2004 годом! Пусть наступающий год исполнит все Ваши заветные желания и мечты, а встречи с искусством нашего театра принесут Вам радость! Художественный
Уважаемые театралы!
Государственный академический Малый театр от всей души поздравляет Вас с Новым 2004 годом!
Пусть наступающий год исполнит все Ваши заветные желания и мечты, а встречи с искусством нашего театра принесут Вам радость!
Художественный руководитель Ю.М.Соломин
Генеральный директор В.И.Коршунов
Государственный академический Малый театр от всей души поздравляет Вас с Новым 2004 годом!
Пусть наступающий год исполнит все Ваши заветные желания и мечты, а встречи с искусством нашего театра принесут Вам радость!
Художественный руководитель Ю.М.Соломин
Генеральный директор В.И.Коршунов
15.12.2003
Юрий Соломин: «Мы традиционалисты» В рабочем кабинете Юрия Соломина - запахи гримерной. Полного описания им не дашь, как ни старайся, хоть эманации театра и до меня миллион раз описывали.
Юрий Соломин: «Мы традиционалисты»
В рабочем кабинете Юрия Соломина - запахи гримерной. Полного описания им не дашь, как ни старайся, хоть эманации театра и до меня миллион раз описывали.
В рабочем кабинете Юрия Соломина - запахи гримерной. Полного описания им не дашь, как ни старайся, хоть эманации театра и до меня миллион раз описывали.
10.12.2003
Юрий Соломин: «Теперь у меня два дня рождения» После неприятностей со здоровьем он снова в форме. Причем в форме генерала спецслужб — в шпионском сериале «Родина ждет» («Первый канал»).
Юрий Соломин: «Теперь у меня два дня рождения»
После неприятностей со здоровьем он снова в форме. Причем в форме генерала спецслужб — в шпионском сериале «Родина ждет» («Первый канал»).
После неприятностей со здоровьем он снова в форме. Причем в форме генерала спецслужб — в шпионском сериале «Родина ждет» («Первый канал»).
28.11.2003
Юрий Соломин – Газете: «Слово «родина» мы как-то измочалили» Сегодня Первый канал начнет показывать самый крупнобюджетный многосерийный фильм на российском ТВ за последние десять лет — шпионский боевик «Родина ждет».
Юрий Соломин – Газете: «Слово «родина» мы как-то измочалили»
Сегодня Первый канал начнет показывать самый крупнобюджетный многосерийный фильм на российском ТВ за последние десять лет — шпионский боевик «Родина ждет».
Сегодня Первый канал начнет показывать самый крупнобюджетный многосерийный фильм на российском ТВ за последние десять лет — шпионский боевик «Родина ждет».
24.11.2003
Юрий Соломин о Михаиле Царёве: «Актер, дипломат, нестяжатель»
1 декабря исполняется 100 лет со дня рождения замечательного артиста, выдающегося театрального деятеля Михаила Ивановича Царева.
16.11.2003
Во главе национального достояния «Мне никогда не хотелось сыграть современника», — утверждает художественный руководитель Малого театра артист Юрий Соломин. Соломину первым удалось сыграть царского офицера как человека интеллигентного.
Во главе национального достояния
«Мне никогда не хотелось сыграть современника», — утверждает художественный руководитель Малого театра артист Юрий Соломин. Соломину первым удалось сыграть царского офицера как человека интеллигентного.
«Мне никогда не хотелось сыграть современника», — утверждает художественный руководитель Малого театра артист Юрий Соломин. Соломину первым удалось сыграть царского офицера как человека интеллигентного.
09.11.2003
СОЛОМИН МОЖЕТ И КАНКАН. В новом спектакле Малого театра его художественный руководитель поет и танцует вместе с молодыми актерами. Бытует мнение, что попасть в Малый относительно легко, поскольку в нем ставятся классические пьесы, а публика довол
СОЛОМИН МОЖЕТ И КАНКАН.
В новом спектакле Малого театра его художественный руководитель поет и танцует вместе с молодыми актерами.
Бытует мнение, что попасть в Малый относительно легко, поскольку в нем ставятся классические пьесы, а публика довольно равнодушна к ним. Но попробуйте купить билеты перед началом спектаклей — и вас постигнет неудача, не говоря уже о недавно состоявшейся премьере «Таинственного ящика».
В новом спектакле Малого театра его художественный руководитель поет и танцует вместе с молодыми актерами.
Бытует мнение, что попасть в Малый относительно легко, поскольку в нем ставятся классические пьесы, а публика довольно равнодушна к ним. Но попробуйте купить билеты перед началом спектаклей — и вас постигнет неудача, не говоря уже о недавно состоявшейся премьере «Таинственного ящика».
10.07.2003
Юрий Соломин пока не стал миллионером. БОЛЬШИНСТВО столичных театров сегодня осваивает новое пространство современную русскую драматургию. И только Малый театр твердо выдерживает стиль его репертуар составлен исключительно из классики.
Юрий Соломин пока не стал миллионером.
БОЛЬШИНСТВО столичных театров сегодня осваивает новое пространство современную русскую драматургию. И только Малый театр твердо выдерживает стиль его репертуар составлен исключительно из классики.
БОЛЬШИНСТВО столичных театров сегодня осваивает новое пространство современную русскую драматургию. И только Малый театр твердо выдерживает стиль его репертуар составлен исключительно из классики.
Художественный руководитель Малого театра — народный артист СССР Юрий Мефодьевич Соломин
Главная
Новости
Изменения в афише
Премьеры
Гастроли
Репертуар
Отзывы
Фестиваль "Островский в доме Островского"
Малый ТВ
Газета "Малый театр"
Открытая информация
Виртуальная экскурсия
Партнёры
О театре
Попечительский совет
Руководство театра
Актёры
Режиссеры
Художники
Оркестр
Репертуарный отдел
Режиссёрский отдел
Пресс-служба
Музейно-информационный центр
Художественно-постановочная часть
Мемориальная квартира А.И. Сумбатова-Южина
Щепкинское училище
История
Здание Малого театра
Репертуар с 1824 г.
Театральное училище
Спектакли
Труппа театра с 1824 года
Труппа театра с 1917 года
Актеры
Режиссеры
Художники
Звуковой архив
1941-1945
Щелыково
Библиотека Малого театра
Правила вежливости и этикета
Публикации
Памятник А.Н. Островскому
Партнеры
Информационная поддержка
Как добраться?© 2026 Пресс-служба:
press@maly.ru
Заказ билетов (web-касса) (495) 624-40-46
Оценка качества услуг учреждений культуры
Адрес театра:
Москва, Театральный проезд д. 1
телефон: (495)624-42-01
Мы в соцсетях:
Партнёры:
Информационная поддержа
