26.06.2003
Подробнее
Юрий Соломин: «Мы можем потерять русский театр» — Я НЕ ПОНИМАЮ людей, которые отказываются от Шекспира, Мольера, Шоу (не говорю уже о Чехове, Достоевском, Льве Толстом), мотивируя это тем, что зритель на классику не пойдет.
Юрий Соломин: «Мы можем потерять русский театр»
— Я НЕ ПОНИМАЮ людей, которые отказываются от Шекспира, Мольера, Шоу (не говорю уже о Чехове, Достоевском, Льве Толстом), мотивируя это тем, что зритель на классику не пойдет.
— Я НЕ ПОНИМАЮ людей, которые отказываются от Шекспира, Мольера, Шоу (не говорю уже о Чехове, Достоевском, Льве Толстом), мотивируя это тем, что зритель на классику не пойдет.
Шекспир в джинсах, или Когда наступит смерть театра?
СЕГОДНЯШНИЙ зритель разделен на два почти враждующих лагеря — сторонников современной драматургии, выносящей на сцену самые больные общественные проблемы, и верных поклонников театральной классики. Так что же лучше — наблюдать за льющейся со сцены кровью или зевать на вызубренных еще в школе пьесах? Об этом рассуждают художественный руководитель Малого театра Юрий СОЛОМИН и популярный театральный режиссер Кирилл СЕРЕБРЕННИКОВ, чьи постановки «Откровенные полароидные снимки» (об отчаянии современного мира), «Пластилин» (о борьбе героя с миром зла и насилия), «Терроризм» снискали скандальную славу.
Юрий Соломин: «Мы можем потерять русский театр»
— Я НЕ ПОНИМАЮ людей, которые отказываются от Шекспира, Мольера, Шоу (не говорю уже о Чехове, Достоевском, Льве Толстом), мотивируя это тем, что зритель на классику не пойдет. «Царь Федор Иоаннович» Алексея Толстого идет в нашем театре уже 30 лет! И если бы он не делал сборов — поверьте, спектакль давно был бы снят с репертуара.
Ответ на вопрос, а будет ли публике интересна классика, зависит прежде всего от режиссера. Если режиссер в процессе работы над пьесой не произвел, прошу прощения за выражение, некоторое кастрирование автора-классика, то зритель прекрасно во всем разберется и примет. Зритель — не глупец, он понимает, что это — история нашего русского народа: и трилогия Алексея Толстого, и «Власть тьмы» Льва Толстого, и Островский, и Достоевский. Нельзя быть Иванами, не помнящими родства.
По моему мнению, издеваться над классикой не стоит. Если бы дирижеры симфонических оркестров стали как бог на душу положит осовременивать Чайковского, Баха, Шуберта, Римского-Корсакова, захочет ли кто-нибудь это слушать? Скорее всего, мы просто потеряем великую музыку. Точно так же мы можем потерять Шиллера, Шекспира, Чехова — потому что они все станут на одну физиономию. Я не понимаю, как некоторые режиссеры говорят, что без Чехова жить не могут, и вдруг постановку по «Чайке» называют «Почему застрелился Константин?». В спорте за такие штучки дисквалифицируют, в балете, если ты будешь вместо классического танца выкидывать фортели, тебя на сцену больше не выпустят. Но в драме почему-то подобное возможно.
Я не против режиссуры — сам ею, к сожалению, занимаюсь. Просто, прежде чем браться за постановку, нужно понять, что хотел сказать автор. Нужно найти точку, на которой строится спектакль, и постараться сделать ее созвучной сегодняшнему дню. В ней все дело, а не в том, выйдут ли герои времен Шекспира на сцену в джинсах, с мобильными телефонами и будут говорить на сегодняшнем сленге.
Увлечение подобными экспериментами может стать концом нашего русского театра, который уважают во всем мире. И мне непонятно, когда же мы перестанем кусочничать, побираться по миру, когда мы перестанем хватать их лоскуты и напяливать на себя, вставлять в уши, в ноздри их кольца, перестанем дрыгаться, подражая их танцам. И потом, где хотя бы уважение, если не любовь, к своей культуре? Тот же «Царь Федор Иоаннович». Ему рукоплескали зрители Греции, Германии, Японии и т. д. Но ни одна программа русского ТВ о юбилее этого спектакля ни слова не сказала. И если меня будут призывать отныне делать так, как делают в том или ином театре мира, я могу хоть сегодня подать заявление об уходе. Да, я так делать могу. Но не буду!
Должен ли театр отражать современность? Должны ли актеры говорить тем языком, которым говорит улица? А зачем? Говорит улица на своем языке — и очень хорошо. И когда артист на улицу выходит, он тоже разговаривает таким языком. Но сцена требует своего слога, стиля.
Вы спрашиваете, остаются ли актуальными пьесы, написанные сто, двести лет назад. Можно я задам вам встречный вопрос? Вы знаете, как делаются дети? Что, сегодня люди стали использовать какие-то новые приемы? Нет! Как любила Джульетта Ромео, так и сегодня девчонки влюбляются и шагают с крыш из-за несчастной любви. А что, Раскольников из «Преступления и наказания» не годится в герои сегодняшнего дня? Нет в наших городах мальчишек, которых не мучают те же вопросы? Да сколько угодно! «Коварство и любовь», «Ромео и Джульетта» — это пьесы о трагедии любви, о проблемах взаимоотношений с родителями, «Без вины виноватые» — о катастрофе семейной жизни. Эти проблемы были и будут существовать во все века в любом обществе. Вот поэтому-то зритель и приходит к нам в театр.
Кирилл Серебренников: Чехов должен «отдохнуть»
— ТЕАТРУ, особенно русскому, вообще ничего не страшно. Если уж говорить об истории вопроса, то русский театр сделал себе славу именно на современной драматургии. Звезда Московского Художественного театра взошла благодаря постановкам современных пьес молодых тогда драматургов Чехова и Горького, а не спектакля «Федор Иоаннович».
Нужна ли театру современная пьеса? Об этом глупо говорить. Любой спектакль — это диалог со зрителем. И он никогда не состоится, если один из собеседников будет говорить на русском языке, а другой — на церковно-славянском. Важно и то, про что спектакль. Если в нем речь идет, например, о событиях, происходивших в 1815 году, он вряд ли привлечет публику в театр.
Хотя мне ближе тот путь, когда берется классическая пьеса и в ней находится повод для диалога с сегодняшним зрителем. И хорошие классические пьесы этот повод всегда дают. Поэтому так часто ставятся Шекспир, Чехов. Это я бы в принципе делать запретил, потому что классика устает от бесконечного использования. Чехов должен «отдохнуть» до тех пор, пока не возникнут люди, которые прочтут его в первый раз.
Мы возили «Пластилин» в Екатеринбург. И зрители были потрясены увиденным, так как не думали, что театр способен ТАК говорить об их реальной жизни. Ведь многие воспринимают сегодня театр как нечто отстраненное от того, что происходит на самом деле, — этакое развлекательно-повествовательное действо. А это совершенно неправильно. Если речь, конечно, не идет о театре-музее, каким, например, является Малый театр. Хотя, наверное, найдется много зрителей, которые придут туда и получат удовольствие.
Вообще же ситуация прекрасна тем, что каждый может выбрать, что ему смотреть. Хотите идти на грязь, сперму и кровь — идите на современные пьесы (хотя, конечно, не все современные пьесы посвящены этим темам, а драмы Шекспира и того же Чехова тоже порой чудовищно жестоки), хотите Островского — идите на классику. Мы живем в свободном мире.
Хорошо ли говорить со сцены языком улицы? В некоторых случаях это органично, как в моем спектакле «Откровенные полароидные снимки», где есть и сленг, и мат. Когда зритель видит пьесы о современных людях, которые начинают говорить высоким штилем или, что еще хуже, вымученным языком, который писатель высасывает из своего пальца, — это нечестно. Такому театру перестают верить. Просто увлекаться подражанием улице нельзя, но и совсем не замечать ее — глупо. Язык современного мира меняется, а значит, должен меняться язык театра.
На мой взгляд, неправильно, когда люди театра начинают заявлять, что в этом искусстве существует некий канон. Как только эти каноны, эти железные тиски возникают — это конец. Незыблемость формы для такого живого дела, как театр, означает смерть.
© «Аргументы и Факты»
СЕГОДНЯШНИЙ зритель разделен на два почти враждующих лагеря — сторонников современной драматургии, выносящей на сцену самые больные общественные проблемы, и верных поклонников театральной классики. Так что же лучше — наблюдать за льющейся со сцены кровью или зевать на вызубренных еще в школе пьесах? Об этом рассуждают художественный руководитель Малого театра Юрий СОЛОМИН и популярный театральный режиссер Кирилл СЕРЕБРЕННИКОВ, чьи постановки «Откровенные полароидные снимки» (об отчаянии современного мира), «Пластилин» (о борьбе героя с миром зла и насилия), «Терроризм» снискали скандальную славу.
Юрий Соломин: «Мы можем потерять русский театр»
— Я НЕ ПОНИМАЮ людей, которые отказываются от Шекспира, Мольера, Шоу (не говорю уже о Чехове, Достоевском, Льве Толстом), мотивируя это тем, что зритель на классику не пойдет. «Царь Федор Иоаннович» Алексея Толстого идет в нашем театре уже 30 лет! И если бы он не делал сборов — поверьте, спектакль давно был бы снят с репертуара.
Ответ на вопрос, а будет ли публике интересна классика, зависит прежде всего от режиссера. Если режиссер в процессе работы над пьесой не произвел, прошу прощения за выражение, некоторое кастрирование автора-классика, то зритель прекрасно во всем разберется и примет. Зритель — не глупец, он понимает, что это — история нашего русского народа: и трилогия Алексея Толстого, и «Власть тьмы» Льва Толстого, и Островский, и Достоевский. Нельзя быть Иванами, не помнящими родства.
По моему мнению, издеваться над классикой не стоит. Если бы дирижеры симфонических оркестров стали как бог на душу положит осовременивать Чайковского, Баха, Шуберта, Римского-Корсакова, захочет ли кто-нибудь это слушать? Скорее всего, мы просто потеряем великую музыку. Точно так же мы можем потерять Шиллера, Шекспира, Чехова — потому что они все станут на одну физиономию. Я не понимаю, как некоторые режиссеры говорят, что без Чехова жить не могут, и вдруг постановку по «Чайке» называют «Почему застрелился Константин?». В спорте за такие штучки дисквалифицируют, в балете, если ты будешь вместо классического танца выкидывать фортели, тебя на сцену больше не выпустят. Но в драме почему-то подобное возможно.
Я не против режиссуры — сам ею, к сожалению, занимаюсь. Просто, прежде чем браться за постановку, нужно понять, что хотел сказать автор. Нужно найти точку, на которой строится спектакль, и постараться сделать ее созвучной сегодняшнему дню. В ней все дело, а не в том, выйдут ли герои времен Шекспира на сцену в джинсах, с мобильными телефонами и будут говорить на сегодняшнем сленге.
Увлечение подобными экспериментами может стать концом нашего русского театра, который уважают во всем мире. И мне непонятно, когда же мы перестанем кусочничать, побираться по миру, когда мы перестанем хватать их лоскуты и напяливать на себя, вставлять в уши, в ноздри их кольца, перестанем дрыгаться, подражая их танцам. И потом, где хотя бы уважение, если не любовь, к своей культуре? Тот же «Царь Федор Иоаннович». Ему рукоплескали зрители Греции, Германии, Японии и т. д. Но ни одна программа русского ТВ о юбилее этого спектакля ни слова не сказала. И если меня будут призывать отныне делать так, как делают в том или ином театре мира, я могу хоть сегодня подать заявление об уходе. Да, я так делать могу. Но не буду!
Должен ли театр отражать современность? Должны ли актеры говорить тем языком, которым говорит улица? А зачем? Говорит улица на своем языке — и очень хорошо. И когда артист на улицу выходит, он тоже разговаривает таким языком. Но сцена требует своего слога, стиля.
Вы спрашиваете, остаются ли актуальными пьесы, написанные сто, двести лет назад. Можно я задам вам встречный вопрос? Вы знаете, как делаются дети? Что, сегодня люди стали использовать какие-то новые приемы? Нет! Как любила Джульетта Ромео, так и сегодня девчонки влюбляются и шагают с крыш из-за несчастной любви. А что, Раскольников из «Преступления и наказания» не годится в герои сегодняшнего дня? Нет в наших городах мальчишек, которых не мучают те же вопросы? Да сколько угодно! «Коварство и любовь», «Ромео и Джульетта» — это пьесы о трагедии любви, о проблемах взаимоотношений с родителями, «Без вины виноватые» — о катастрофе семейной жизни. Эти проблемы были и будут существовать во все века в любом обществе. Вот поэтому-то зритель и приходит к нам в театр.
Кирилл Серебренников: Чехов должен «отдохнуть»
— ТЕАТРУ, особенно русскому, вообще ничего не страшно. Если уж говорить об истории вопроса, то русский театр сделал себе славу именно на современной драматургии. Звезда Московского Художественного театра взошла благодаря постановкам современных пьес молодых тогда драматургов Чехова и Горького, а не спектакля «Федор Иоаннович».
Нужна ли театру современная пьеса? Об этом глупо говорить. Любой спектакль — это диалог со зрителем. И он никогда не состоится, если один из собеседников будет говорить на русском языке, а другой — на церковно-славянском. Важно и то, про что спектакль. Если в нем речь идет, например, о событиях, происходивших в 1815 году, он вряд ли привлечет публику в театр.
Хотя мне ближе тот путь, когда берется классическая пьеса и в ней находится повод для диалога с сегодняшним зрителем. И хорошие классические пьесы этот повод всегда дают. Поэтому так часто ставятся Шекспир, Чехов. Это я бы в принципе делать запретил, потому что классика устает от бесконечного использования. Чехов должен «отдохнуть» до тех пор, пока не возникнут люди, которые прочтут его в первый раз.
Мы возили «Пластилин» в Екатеринбург. И зрители были потрясены увиденным, так как не думали, что театр способен ТАК говорить об их реальной жизни. Ведь многие воспринимают сегодня театр как нечто отстраненное от того, что происходит на самом деле, — этакое развлекательно-повествовательное действо. А это совершенно неправильно. Если речь, конечно, не идет о театре-музее, каким, например, является Малый театр. Хотя, наверное, найдется много зрителей, которые придут туда и получат удовольствие.
Вообще же ситуация прекрасна тем, что каждый может выбрать, что ему смотреть. Хотите идти на грязь, сперму и кровь — идите на современные пьесы (хотя, конечно, не все современные пьесы посвящены этим темам, а драмы Шекспира и того же Чехова тоже порой чудовищно жестоки), хотите Островского — идите на классику. Мы живем в свободном мире.
Хорошо ли говорить со сцены языком улицы? В некоторых случаях это органично, как в моем спектакле «Откровенные полароидные снимки», где есть и сленг, и мат. Когда зритель видит пьесы о современных людях, которые начинают говорить высоким штилем или, что еще хуже, вымученным языком, который писатель высасывает из своего пальца, — это нечестно. Такому театру перестают верить. Просто увлекаться подражанием улице нельзя, но и совсем не замечать ее — глупо. Язык современного мира меняется, а значит, должен меняться язык театра.
На мой взгляд, неправильно, когда люди театра начинают заявлять, что в этом искусстве существует некий канон. Как только эти каноны, эти железные тиски возникают — это конец. Незыблемость формы для такого живого дела, как театр, означает смерть.
© «Аргументы и Факты»
19.06.2003
Подробнее
Улыбка Соломина Против мюзиклов - русский водевиль
Улыбка Соломина
Против мюзиклов - русский водевиль
Против мюзиклов - русский водевиль
Улыбка Соломина
Против мюзиклов - русский водевиль
На агрессивное засилье американских мюзиклов в нашей столице народный артист СССР Юрий Соломин решил ответить по-своему - старинным русским водевилем. В Малом театре состоялась премьера спектакля «Таинственный ящик». Написанный в первой половине позапрошлого века водевиль Петра Каратыгина поставлен художественным руководителем старейшего московского театра, и он же играет главную роль. Поставлен очень точно, выразительно, ярко, сыгран - блистательно.
При общении с Юрием Мефодьевичем давно уже я заметил, что есть одна тема, прикосновение к которой сразу приводит его в необычное волнение: теплеет взгляд, добреет голос. Это тема актерской преданности своему делу, тема возвышенной и бескорыстной любви артиста к сцене. Сильно прозвучала она в соломинской постановке «Леса» А.Н. Островского, где линия нищего, но благородного провинциального трагика Несчастливцева, противостоящего пошлости и несправедливости окружающего мира, все более набирая высоту по ходу спектакля, в финале становится настоящим его апофеозом. И вот теперь - разумеется, совсем иначе, но с той же пронзительной внутренней трогательностью - звучит эта тема в комедийно-водевильном действе, увлекательном и веселом.
Да, да, конечно, надо говорить и об увлекательности спектакля (ведь в пьесе есть прямо-таки захватывающая интрига), и о его изящной легкости, яркой зрелищности, чему немало поспособствовали сценография недавно ушедшего из жизни великого театрального художника Энара Стенберга и талантливая музыка композиторов Григоря Гоберника и Владимира Мороза. Но самое главное достоинство коллективной работы, заданной, направленной и слаженной Ю.Соломиным-режиссером, состоит, мне думается, все-таки именно в том, как непостижимо тонко и органично введена в безудержную игровую стихию трогательная, проникновенная нота старого артиста-неудачника, с беспредельной искренностью и любовью воплощенного на сцене Ю.Соломиным-актером.
Действительно, необходима большая собственная любовь к театру и такая же в душе живущая любовь к своим собратьям по искусству (ко всем, а не только к «успешным»!), чтобы психологически убедительно возник перед нами этот абсолютный бессребреник, житейски совершенно неприспособленный, даже во всех реальных обстоятельствах почти нелепый, всецело поглощенный одним-единственным стремлением - быть на сцене, играть для людей.
- Ты умрешь в сумасшедшем доме! - раздраженно бросает желающий ему, конечно же, добра друг, дабы подтолкнуть «на путь истинный». - Я умру на сцене, - отвечает он. И это не в драме, а в водевиле, веселая структура которого притом нисколько не нарушается. Вот оно, искусство Юрия Соломина, режиссерское И актерское. Вот он, его безупречный, изысканный вкус.
Центральная нота роли и всего спектакля, пожалуй, с наибольшей проникновенностью звучит в монологе-мечте главного героя, исполняемом Ю.Соломиным особенно прочувственно: «Театрик маленький построю, открою занавес - и ах!..». А театрик этот, оказывается, вот для кого и для чего ему нужен. Собрать «всех бездомных, обшиканных артистов» и самому вызывать их по десять раз на поклон. Чтобы подарить самую дорогую для любого играющего в театре радость!
Вы понимаете? О радости не только для себя мечтает герой Ю.Соломина. И не о славе для себя, не о больших деньгах. Собственно, деньги ему если и потребны, то лишь для того, чтобы расплатиться с долгами, выкупить отданные в залог свои сценические костюмы, ну а как вершина мечтаний - для постройки этого маленького театрика, но опять же - не для собственной какой-то выгоды.
Русский актер П.Каратыгин взял как основу своего водевиля французский материал, от которого в конце концов остались только сюжетная завязка да имена. Пьеса же получилась сугубо русская. Можно даже вспомнить любимого героя русских сказок по имени Иван, который полностью безразличен к богатству, за что и прозван кое-кем дураком. Но богатство под конец как раз ему и достается. А распоряжается он им столь же щедро и бескорыстно, как соломинский герой под занавес.
Надобно поблагодарить за великолепную литературную работу заслуженного артиста России Александра Клюквина, который (уже не впервые здесь, в Малом театре!) сделал современную сценическую редакцию старой пьесы и написал для нее стихи. Исполняет он роль нотариуса тоже великолепно. Интересны и другие актерские работы, которыми радуют народные артисты России Александр Ермаков и Борис Клюев, заслуженные артисты Ольга Пашкова и Алексей Кудинович, артисты Инна Иванова, Варвара Андреева, Алексей Фаддеев. Искрометно выступила в массовых танцевальных номерах (балетмейстер-постановщик - Любовь Парфенюк) большая группа студентов Щепкинского училища и актеров театра.
Словом, Малый во главе со своим художественным руководителем весьма убедительно доказал: не единым мюзиклом бродвейским может и должна жить сегодня отечественная сцена. Более того, наше, игранное на этой сцене давным-давно, даже в так называемом легком, или развлекательном, жанре имеет свои несравненные достоинства. Потому что несет не просто «чистую» развлекательность, смех ради смеха, но нечто гораздо большее - добрую и человечную мысль.
Виктор Кожемяко
Советская Россия, 19 июня 2003 года
Против мюзиклов - русский водевиль
На агрессивное засилье американских мюзиклов в нашей столице народный артист СССР Юрий Соломин решил ответить по-своему - старинным русским водевилем. В Малом театре состоялась премьера спектакля «Таинственный ящик». Написанный в первой половине позапрошлого века водевиль Петра Каратыгина поставлен художественным руководителем старейшего московского театра, и он же играет главную роль. Поставлен очень точно, выразительно, ярко, сыгран - блистательно.
При общении с Юрием Мефодьевичем давно уже я заметил, что есть одна тема, прикосновение к которой сразу приводит его в необычное волнение: теплеет взгляд, добреет голос. Это тема актерской преданности своему делу, тема возвышенной и бескорыстной любви артиста к сцене. Сильно прозвучала она в соломинской постановке «Леса» А.Н. Островского, где линия нищего, но благородного провинциального трагика Несчастливцева, противостоящего пошлости и несправедливости окружающего мира, все более набирая высоту по ходу спектакля, в финале становится настоящим его апофеозом. И вот теперь - разумеется, совсем иначе, но с той же пронзительной внутренней трогательностью - звучит эта тема в комедийно-водевильном действе, увлекательном и веселом.
Да, да, конечно, надо говорить и об увлекательности спектакля (ведь в пьесе есть прямо-таки захватывающая интрига), и о его изящной легкости, яркой зрелищности, чему немало поспособствовали сценография недавно ушедшего из жизни великого театрального художника Энара Стенберга и талантливая музыка композиторов Григоря Гоберника и Владимира Мороза. Но самое главное достоинство коллективной работы, заданной, направленной и слаженной Ю.Соломиным-режиссером, состоит, мне думается, все-таки именно в том, как непостижимо тонко и органично введена в безудержную игровую стихию трогательная, проникновенная нота старого артиста-неудачника, с беспредельной искренностью и любовью воплощенного на сцене Ю.Соломиным-актером.
Действительно, необходима большая собственная любовь к театру и такая же в душе живущая любовь к своим собратьям по искусству (ко всем, а не только к «успешным»!), чтобы психологически убедительно возник перед нами этот абсолютный бессребреник, житейски совершенно неприспособленный, даже во всех реальных обстоятельствах почти нелепый, всецело поглощенный одним-единственным стремлением - быть на сцене, играть для людей.
- Ты умрешь в сумасшедшем доме! - раздраженно бросает желающий ему, конечно же, добра друг, дабы подтолкнуть «на путь истинный». - Я умру на сцене, - отвечает он. И это не в драме, а в водевиле, веселая структура которого притом нисколько не нарушается. Вот оно, искусство Юрия Соломина, режиссерское И актерское. Вот он, его безупречный, изысканный вкус.
Центральная нота роли и всего спектакля, пожалуй, с наибольшей проникновенностью звучит в монологе-мечте главного героя, исполняемом Ю.Соломиным особенно прочувственно: «Театрик маленький построю, открою занавес - и ах!..». А театрик этот, оказывается, вот для кого и для чего ему нужен. Собрать «всех бездомных, обшиканных артистов» и самому вызывать их по десять раз на поклон. Чтобы подарить самую дорогую для любого играющего в театре радость!
Вы понимаете? О радости не только для себя мечтает герой Ю.Соломина. И не о славе для себя, не о больших деньгах. Собственно, деньги ему если и потребны, то лишь для того, чтобы расплатиться с долгами, выкупить отданные в залог свои сценические костюмы, ну а как вершина мечтаний - для постройки этого маленького театрика, но опять же - не для собственной какой-то выгоды.
Русский актер П.Каратыгин взял как основу своего водевиля французский материал, от которого в конце концов остались только сюжетная завязка да имена. Пьеса же получилась сугубо русская. Можно даже вспомнить любимого героя русских сказок по имени Иван, который полностью безразличен к богатству, за что и прозван кое-кем дураком. Но богатство под конец как раз ему и достается. А распоряжается он им столь же щедро и бескорыстно, как соломинский герой под занавес.
Надобно поблагодарить за великолепную литературную работу заслуженного артиста России Александра Клюквина, который (уже не впервые здесь, в Малом театре!) сделал современную сценическую редакцию старой пьесы и написал для нее стихи. Исполняет он роль нотариуса тоже великолепно. Интересны и другие актерские работы, которыми радуют народные артисты России Александр Ермаков и Борис Клюев, заслуженные артисты Ольга Пашкова и Алексей Кудинович, артисты Инна Иванова, Варвара Андреева, Алексей Фаддеев. Искрометно выступила в массовых танцевальных номерах (балетмейстер-постановщик - Любовь Парфенюк) большая группа студентов Щепкинского училища и актеров театра.
Словом, Малый во главе со своим художественным руководителем весьма убедительно доказал: не единым мюзиклом бродвейским может и должна жить сегодня отечественная сцена. Более того, наше, игранное на этой сцене давным-давно, даже в так называемом легком, или развлекательном, жанре имеет свои несравненные достоинства. Потому что несет не просто «чистую» развлекательность, смех ради смеха, но нечто гораздо большее - добрую и человечную мысль.
Виктор Кожемяко
Советская Россия, 19 июня 2003 года
29.04.2003
Подробнее
Премьера. «Таинственный ящик» П.А.Каратыгин. Юрий Соломин: «Я давно мечтал о водевиле». Водевили – это старинная традиция русского театра вообще и Малого в частности.
Премьера. «Таинственный ящик» П.А.Каратыгин.
Юрий Соломин: «Я давно мечтал о водевиле».
Водевили – это старинная традиция русского театра вообще и Малого в частности.
Юрий Соломин: «Я давно мечтал о водевиле».
Водевили – это старинная традиция русского театра вообще и Малого в частности.
Премьера. «Таинственный ящик» П.А.Каратыгин.
Юрий Соломин: «Я давно мечтал о водевиле»
Водевили – это старинная традиция русского театра вообще и Малого в частности. Раньше после драматического спектакля обязательно должны были давать водевиль. Существует даже такой театральный анекдот. Когда заканчивается драма Островского «Гроза», Тихон говорит последние слова над умирающей Катериной: «Хорошо тебе, Катя!» И шепотом добавляет ей на ухо: «А мне еще водевиль играть!»
Много лет назад у нас был замечательный режиссер Петр Васильев, он поставил спектакль «Пучина», где мне посчастливилось сыграть Кисельникова. И была у Васильева такая идея: показать зрителям спектакль-ретро - драма и «на закуску» водевиль. Он выбрал водевиль «Чудак-покойник, или Таинственный ящик». Уже было и режиссерское решение, и декорации. Но руководство отнеслось к этому скептически, и спектакль не состоялся. И я думаю об этом водевиле уже более 35 лет. Я пробовал его ставить в училище, и получилось. Потом я привлек к этой работе композиторов Владимира Мороза и Григория Гоберника. Куплеты к водевилю написал наш актер Александр Клюквин, играющий одну из главных ролей. Оформление спектакля создал художник Энар Стенберг. К сожалению, мы будем выпускать спектакль без него… И мне бы очень хотелось посвятить этот спектакль памяти Энара Стенберга, замечательного русского театрального художника.
Много раз я откладывал этот замысел на потом, но годы-то идут. И я решил приступить к его осуществлению… Поставить водевиль и сыграть роль актера Сен-Феликса, которая мне была предложена Петром Васильевым, и которую я так и не сыграл 35 лет назад. Теперь в моем исполнении она «постареет», но, может быть, это даже к лучшему. Артист-неудачник – это тема, которая есть и у Островского в «Лесе», Несчастливцев и Счастливцев. И слова героя, Сен-Феликса, напоминают монолог Несчастливцева о благородстве актерской профессии. Сегодня во всем главенствует экономика, а мне хотелось бы сказать – оглянитесь вокруг, вспомните о культуре, о театре. Театр ничего материального не производит, это развлечение – как бы!.. Но это и духовность, это воспитание поколения...
А возникла у меня эта идея после того, как я услышал Леонида Утесова, как он рассказывает о том, что такое джаз. Грандиозный номер, который я не могу забыть по сей день. «И вообще, все это было в Одессе на свадьбах. Играла скрипочка – ну-ка, дайте скрипочку», - говорил он оркестру своим неповторимым голосом. Начинала пиликать скрипочка, потом он подключал другие инструменты. И получался блестящий номер, настоящий джаз. Вот и мне хотелось бы сказать: «Вы знаете, что такое мюзикл, как он возник? Он возник из водевиля. А началось это давным-давно…»
Юрий Соломин: «Я давно мечтал о водевиле»
Водевили – это старинная традиция русского театра вообще и Малого в частности. Раньше после драматического спектакля обязательно должны были давать водевиль. Существует даже такой театральный анекдот. Когда заканчивается драма Островского «Гроза», Тихон говорит последние слова над умирающей Катериной: «Хорошо тебе, Катя!» И шепотом добавляет ей на ухо: «А мне еще водевиль играть!»
Много лет назад у нас был замечательный режиссер Петр Васильев, он поставил спектакль «Пучина», где мне посчастливилось сыграть Кисельникова. И была у Васильева такая идея: показать зрителям спектакль-ретро - драма и «на закуску» водевиль. Он выбрал водевиль «Чудак-покойник, или Таинственный ящик». Уже было и режиссерское решение, и декорации. Но руководство отнеслось к этому скептически, и спектакль не состоялся. И я думаю об этом водевиле уже более 35 лет. Я пробовал его ставить в училище, и получилось. Потом я привлек к этой работе композиторов Владимира Мороза и Григория Гоберника. Куплеты к водевилю написал наш актер Александр Клюквин, играющий одну из главных ролей. Оформление спектакля создал художник Энар Стенберг. К сожалению, мы будем выпускать спектакль без него… И мне бы очень хотелось посвятить этот спектакль памяти Энара Стенберга, замечательного русского театрального художника.
Много раз я откладывал этот замысел на потом, но годы-то идут. И я решил приступить к его осуществлению… Поставить водевиль и сыграть роль актера Сен-Феликса, которая мне была предложена Петром Васильевым, и которую я так и не сыграл 35 лет назад. Теперь в моем исполнении она «постареет», но, может быть, это даже к лучшему. Артист-неудачник – это тема, которая есть и у Островского в «Лесе», Несчастливцев и Счастливцев. И слова героя, Сен-Феликса, напоминают монолог Несчастливцева о благородстве актерской профессии. Сегодня во всем главенствует экономика, а мне хотелось бы сказать – оглянитесь вокруг, вспомните о культуре, о театре. Театр ничего материального не производит, это развлечение – как бы!.. Но это и духовность, это воспитание поколения...
А возникла у меня эта идея после того, как я услышал Леонида Утесова, как он рассказывает о том, что такое джаз. Грандиозный номер, который я не могу забыть по сей день. «И вообще, все это было в Одессе на свадьбах. Играла скрипочка – ну-ка, дайте скрипочку», - говорил он оркестру своим неповторимым голосом. Начинала пиликать скрипочка, потом он подключал другие инструменты. И получался блестящий номер, настоящий джаз. Вот и мне хотелось бы сказать: «Вы знаете, что такое мюзикл, как он возник? Он возник из водевиля. А началось это давным-давно…»
24.10.2002
Подробнее
Юрий СОЛОМИН: «Еще царь Федор Иоаннович советовал — о Руси надобно подумать» «Век» сердечно поздравляет друга газеты, давнего и постоянного своего автора Юрия Мефодьевича Соломина с присуждением ему Государственной премии РФ.
Юрий СОЛОМИН: «Еще царь Федор Иоаннович советовал — о Руси надобно подумать»
«Век» сердечно поздравляет друга газеты, давнего и постоянного своего автора Юрия Мефодьевича Соломина с присуждением ему Государственной премии РФ.
«Век» сердечно поздравляет друга газеты, давнего и постоянного своего автора Юрия Мефодьевича Соломина с присуждением ему Государственной премии РФ.
Юрий СОЛОМИН: «Еще царь Федор Иоаннович советовал — о Руси надобно подумать»
«Век» сердечно поздравляет друга газеты, давнего и постоянного своего автора Юрия Мефодьевича Соломина с присуждением ему Государственной премии РФ. Эта награда у мастера не первая, но она по-особому значительна. О выдающемся Соломине—Фамусове «Век» писал подробно. А вообще Юрий Соломин — артист счастливой судьбы. Пятнадцатилетним подростком он увидел фильм «Малый театр и его мастера» и понял: будет только артистом — и только Малого театра. И какие роли он сыграл: русских царей Федора Иоанновича и Николая II, Ревизора и Сирано, Войницкого и Фамусова — в театре, в кино — Арсеньева — «Дерсу Узала» и Телегина — «Хождение по мукам», капитана Кольцова — «Адъютант его превосходительства» и Славина — «ТАСС уполномочен заявить…», князя Святослава — «Вначале было слово» и Миклухо-Маклая — «Берег его жизни»! Он прожил многие судьбы великих людей нашего прошлого, он привык мыслить масштабами истории.
— Юрий Мефодьевич, наверное, непросто в условиях «развитого капитализма» быть руководителем театра?
— Думаю, до развитого капитализма нам еще далеко. Ведь при рыночной экономике цены должны регулироваться конкуренцией, не так ли? Но я пока еще не замечал их понижения, только растут. Они либо стабильные, либо повышаются. В прошлом году появилась новая государственная организация — казначейство. Теперь абсолютно все деньги театра, зарабатываемые или получаемые из госбюджета, проходят через нее в Государственный банк. Прежние же наши банковские счета закрыты. В итоге впервые за последнее десятилетие люди у нас вовремя не получили зарплату. Задержали на десять дней, накануне Нового года. Для бюджетной организации это большой срок. Теперь театр лишен возможности иметь в наличии какие бы то ни было деньги, которые ранее получал с гастролей, с продажи буклетов и программок. Захотите, скажем, рояль приобрести, придется молить казначейство: «Дайте на рояль!..» Иметь хоть какие-то свободные средства мы не можем. Роли не продашь, костюмы тоже, вазелин с лигнином никому, кроме нас, не нужен. Не могу понять, зачем понадобилось нас до такой степени контролировать. А те люди, из-за которых создавались эти дополнительные механизмы контроля, все равно, видимо, найдут лазейки для проводки своих огромных сумм. Народ у нас талантливый.
— У Вас есть возможность помогать своим актерам, хотя бы работой?
— Вопрос занятости актеров — один из самых сложных и болезненных. Труппа Малого театра — 130 человек! Конечно, стараюсь задействовать по возможности большую ее часть. Но ситуация сложна изначально. Переубедить нашего брата актера, и меня в том числе, невозможно. Все мы верим в свои силы, и каждому кажется, что он может справиться с любой ролью. А это не так. Естественно, в труппе есть актеры, которые на меня обижены. Всех не удовлетворишь. Не могу же я актрисе, которая перешла определенный возрастной рубеж, если она даже в очень хорошей форме, дать, скажем, роль начинающей артистки. Никого не хочу обидеть, но надо быть справедливым. Ну и обязательно приходится учитывать тех, на кого «ходят». Таких, наверное, не более тридцати у нас. Но много и таких, кто в кино играл мало, «не мелькает», а профессионалы замечательные.
Они работают много. Есть актеры второго и третьего плана, есть и эпизода. Последних, кстати, в Малом театре всегда очень любили и уважали. Среди них есть даже народные артисты.
— Если у актеров театра или у студентов Щепкинского училища появляется возможность сняться в кино, Вы не возражаете против съемок?
— Нет, никогда. Жизнь сейчас трудная. Актерам надо зарабатывать. А зарабатывать они могут только своим трудом. Единственное, что я говорю им всегда: «Пожалуйста, только без раздеваний». Почему? Да потому, что в этом нет необходимости. Сколько бы фильмов, появившихся за последнее время, я ни видел, ни в одном из них этого не требовалось, хотя и присутствовало. Ведь сцены такого рода вводят специально для коммерции, так сказать. Стало много антрепризных спектаклей, знаю, многие ими недовольны, но я лично ничего против не имею. В антрепризах немало известных артистов нашего театра. Иногда мы даже свой репертуар подстраиваем так, чтобы им было удобно. Думаю, в антрепризах есть свои преимущества. Благодаря им, скажем, мы узнали много интересного из зарубежной драматургии. Они делаются обычно на два-три, максимум на пять действующих лиц, что артистам весьма удобно играть. Ну и высокие гонорары, конечно. А вот недостатки антрепризных спектаклей остаются на совести тех, кто их затевает. Работать-то надо всегда честно. У каждого должен быть жесткий самоконтроль. Единственное, с чем не могу смириться, так это с тем, что антрепризы, да и просто театры, сплошь и рядом буквально мордуют нашу классику. Так и хочется воззвать к режиссерам: «Опомнитесь! Что делаете?!»
— Как получилось, что при жизни Чехова на сцене Малого театра были поставлены только его одноактные водевили? Все остальное шло в Художественном, хотя сам Антон Павлович мечтал увидеть себя в Малом.
— Существует история. Когда-то Чехов принес руководителю Малого театра Александру Ленскому своего «Лешего». Тот прочитал и имел неосторожность посоветовать: «Пьесы вам лучше не писать». Больше в Малом его не было. Однако «Лешего» все-таки переработал, появился второй вариант — «Дядя Ваня». Только в 1960 году к нам «пришел» Чехов. Тогда Борис Бабочкин поставил «Иванова». А через 20 лет после Бабочкина Игорь Ильинский, который великолепно знал и читал Чехова, поставил «Вишневый сад» и там же сыграл одну из последних своих ролей — роль Фирса. До сих пор сценический рисунок спектакля не изменился, хотя в нем работает уже третий состав исполнителей. Кстати, на гастролях во Франции в прошлом году «Вишневый сад» и «Дядя Ваня» (в постановке Сергея Соловьева) имели огромный успех. Показывали мы их на сцене старейшего версальского театра «Монтансьер». В нашем репертуаре есть еще «Чайка» в постановке Владимира Драгунова и «Иванов» — Виталия Соломина. Все спектакли разные, но едино самое уважительное следование мысли классика. А к 100-летию со дня смерти Антона Павловича готовим «Три сестры».
— А скажите, Юрий Мефодьевич, ведь непростое это дело — руководить таким большим театром, без проблем ведь в наше время не бывает...
— Если бы почувствовал что-то неладное, что-нибудь вроде раскола, не приведи Господи, немедленно бы ушел сам. Куда? Да есть еще места, где смог бы реализоваться, не пропаду. Конечно же, я понимаю, что нравлюсь не всем и характер у меня, может быть, не самый хороший. Хотя, думаю, не такой уж и плохой для жизни и для театра. Я отзывчивый и немстительный. Заповедям стараюсь следовать. Люди, которые рядом, это знают.
Наверное, поэтому я уже четырнадцатый год во главе. Вначале меня два раза избирала труппа, затем по инерции назначали, а сейчас, хотя и подписал контракт, честно говоря, даже не знаю, назначен я кем-то или выбран. Помню, когда избирали в первый раз, держал речь перед труппой.
Человек я эмоциональный, перешел на повышенные тона. Помню, Руфина Нифонтова сказала тогда: «Вот видишь, ты уже стал разговаривать с людьми в иной тональности!» «Руфа, — ответил, — ну, если бы я сейчас с тобой говорил тише, ты бы мне поверила?» Она меня хорошо знала, махнула рукой: «Черт с тобой!» — и проголосовала «за». Эмоции простительны. Всегда лучше громко сказать то, что думаешь, чем тихо приносить людям зло. Одна из замечательных традиций Малого театра — бережное отношение к старейшинам. Мы не забываем их, как можем — помогаем. И как хорошо они держатся! Видел как-то: очень уважаемый мною артист, из ветеранов, подходил к театру. По улице двигался еле-еле, опираясь на палочку. А переступил порог театра — выпрямился, улыбнулся, бодро зашагал по коридорам. Да, театр — это родной дом, большая семья. Рушить это нельзя. Думаю, если бы я не устраивал коллектив театра, а это около 700 коллег и у каждого свой характер, давно бы уже меня заменили. У нас много достойных людей.
— А приход молодых не взрывает Ваш патриархальный уклад?
— Нет. Молодежь приходит в основном из Училища им. Щепкина, а там преподают, ведут курсы наши же артисты. Каждого воспитанника хорошо знаем с первого шага. Есть время присмотреться к любому, прежде чем утвердить его или не утвердить в труппе. Многие студенты получают небольшие роли и выходят на сцену вместе с мастерами. Это прекрасная школа. После училища ребята уезжают в провинцию, но педагоги продолжают за ними следить. Где-то через два-три года может последовать приглашение в Москву.
— Как педагог, кроме актерского мастерства, что еще Вы стремитесь передать ученикам?
— Пусть мои слова покажутся кому-то высокопарными, но я считаю, надо воспитывать не только актера, но и личность, а значит — индивидуальность. Это прежде всего. Только личность притягательна для зрителей. И в этом залог актерского успеха. Они приходят в училище в 16—17 лет, фактически — дети, и от нас зависит, кем они станут. Будут ли размениваться на мелочи или научатся видеть в жизни и творчестве главное. Так что воспитывать чисто человеческие качества — тоже наша задача. Я, например, когда работаю со студентами, могу довести и до слез.
И мальчиков, и девочек. Специально. Артист должен знать градус своего темперамента, эмоциональности, а проверить это можно только в училище, и подвести его к этому обязан педагог. Как правило, через два-три года они окончательно осознают — все было ненапрасно.
— Вы много снимались в кино. Перед Вами когда-нибудь стоял выбор: кинематограф или театр?
— Нет. Желания уйти из театра у меня никогда не было. Помню, в самом начале, не проработав в Малом и двух лет, я положил на стол Михаилу Ивановичу Цареву заявление об уходе. Он внимательно прочитал, спросил: «Три месяца потерпеть можешь?» Действительно, через три месяца мои проблемы разрешились. Был я молод — жилось нелегко, неурядицы преследовали… А в кино долгое время никто не звал. Стало даже казаться, что есть во мне какой-то изъян. Пока не обратил на меня внимание Исидор Анненский, постановщик замечательных картин по Чехову — «Медведь», «Свадьба», «Анна на шее». Он сразу утвердил меня на роль Павла Каюрова в фильме «Бессонная ночь». Вот после этого кинорежиссеры меня заметили. Стал совмещать съемки и спектакли. Как-то снимался одновременно в Киеве, в Ленинграде и в Свердловске. Единственный раз меня девять месяцев не было в театре, когда снимался в 1974 году на Дальнем Востоке в фильме Акиры Куросавы «Дерсу Узала». То был счастливый билет — работать с режиссером такого уровня. На «Мосфильме» предупредили: Куросава — деспот. Поэтому я сначала терялся, теперь же могу сказать, что добрее режиссера по отношению к артисту не видел. Приятно и то, что картина получила «Оскара» в номинации «Лучший иностранный фильм года». Правда, ни я, ни второй наш актер Максим Мунзук на вручении не были. О присуждении узнал почти случайно. Пришел в театр, и мне сказали: «Тебе звонили из японского посольства». Это атташе по культуре спешил поздравить.
За последние десять лет я снялся только в одной картине — в 2000 году — по пьесе Вампилова «Прощание в июне». Скоро начну сниматься в сериале по роману Василия Аксенова «Московская сага». Моя роль возрастная, играю главу семейства врачей от 40 до 80 лет. Очень хочется, чтобы получилось, материал мне очень интересен. А то, что редко выхожу на съемочную площадку, так это только проблема времени — приглашений много. Но главное для меня — театр.
— О чем Вы мечтаете — какой поставить спектакль или снять фильм?
— Почти сорок лет я мечтаю сыграть в театре и поставить спектакль на абсолютно пустой сцене, как это было во времена Шекспира и Мольера. Не знаю, осуществится ли. Но очень хочется, и чтобы реализовано было не на нашей экспериментальной сцене, а на основной. В этом нет никакого надругательства над классикой. Актерская игра останется традиционной, прочтение произведения тоже, но не будет декораций! Вместо них — световые спецэффекты. Нечто подобное я видел у французского актера и режиссера-экспериментатора Жана Вилара. В нашем театре необычные световые решения были найдены Сергеем Женовачем в его спектакле «Горе от ума», где я сейчас играю роль Фамусова. А вот в кино, думаю, уже ничего не буду снимать. Этим надо или заниматься серьезно, или не заниматься совсем. После того как поставил картину «Вначале было слово» — версия того, как дошло до нас «Слово о полку Игореве», — я в этом лишний раз убедился. Шел 1993 год, в государстве трудная экономическая ситуация… Наша съемочная группа выехала в Кострому, в Ипатьевский монастырь, на натуру, откуда потом долго не могли вернуться — не было средств. В фильме снимались только артисты нашего театра, мы даже костюмы брали из своих исторических спектаклей — лишь бы обошлось подешевле. Был тогда и режиссером, и администратором, за двадцать дней света белого не взвидел. Такого натерпелся от этой экономики, что всякое желание снимать кино окончательно исчезло.
— Вы — член-корреспондент Российской академии образования.
— Непременное стремление подражать западным образцам — это не по мне. Ведь наша система образования всегда признавалась одной из самых лучших. Надо ли ломать?.. А еще мне жаль, что наши дети в обычных садах не имеют возможности заниматься иностранным языком. Ведь к шести годам, это уже установлено учеными, при специальной подготовке ребенок в состоянии овладеть помимо родного языка еще несколькими. Детям это под силу. Помню, как говорила моя бабушка: человек живет по-человечески до восьми лет. Так было в моем детстве. Сейчас же в школу начинают ходить с 6—7 лет. Соответственно время, когда ребенок живет свободно, видит мир по-своему и готов все познавать, сократилось. Но это можно преодолеть. Как? Да просто в школе не забивать детям голову, особенно в начальных классах, всякой ерундой, а тщательно отбирать материал для обучения, давать ту жизненно важную информацию, которая пригодится им хотя бы после 15—16 лет.
— Вы затронули проблему изучения иностранного языка. А давайте поговорим о русском…
— А я как раз на эту тему написал открытое письмо. Не так давно в Кремле был прием, присутствовали многие известные люди самых разных профессий. Почему-то заговорили о русском языке, и выяснилось, что все согласны в одном: детей сейчас обучают говорить не по-русски. На сленге каком-то. Кто повинен? Да средства массовой информации в первую очередь — радио, телевидение, пресса, газеты, безграмотные цветные журналы. Я не против, пусть выходят, но зачем же писать не по-русски? Зачем насаждать этот пошлый, полублатной юмор? Я вырос в Чите, края известные — там тогда было много лагерей. Естественно, дети набирались разных блатных слов, в том числе и я. Слова мы знали, но не употребляли же! А сейчас это звучит в эфире — и никому дела нет. Или навал иностранных заимствований, ведь и в толковых словарях многих значений не найдешь. Язык — культура нации, его надо спасать.
— Главными типажами нашего времени — и в искусстве, и в литературе, и на телеэкранах — стали герои-дельцы. А где обездоленные дети, голодные пенсионеры или те же нищие медики и учителя?
— Это так. Да простят меня господа с телевидения, говорю то, что думаю. Кого нам показывают? Какие передачи навязывают? Все эти тягостные «За стеклом»... Кто те люди, которые этим занимаются? На кого надеяться? Ну выступят в очередной раз деятели культуры, напишут какое-нибудь письмо, от этого что-нибудь изменится? Нет. Поэтому в последнее время я даже интервью даю неохотно. Зачем? Слово сейчас бессильно.
Девяносто пять процентов тех молодых людей, для которых я скажу что-то, этого читать не станут. А те пять, что прочитают, со мной и так согласны. Вот и все. Так какой же смысл? Знаете, впервые я остро ощутил это, когда было 175-летие Малого театра. Наш театр — государственное учреждение, он наряду с Эрмитажем, Третьяковской галереей и Музеем изобразительных искусств имени А.С.Пушкина включен в почетный список национального достояния России. И вот мы вполне официально обратились к одному из центральных телеканалов с просьбой показать наш юбилейный вечер. Ответ был таков: «Нам это неинтересно!» А мне стало интересно: кому это нам?! Со всей России приходят письма с мольбами: хотим вас видеть, ваши спектакли, ваших актеров. Но для «них» народ, зрители — ничто. Совершенно случайно при поддержке Аллы Борисовны Пугачевой удалось договориться с каналом ТВ-6 (это было при прежнем руководстве). Правда, сильно ограничили во времени, в эфир вышло всего 55 минут действия. Кто же, спрашивается, узурпировал право отнимать у телезрителей тот восторг, который испытали люди, сидевшие в зале? На сцене в тот вечер была задействована вся труппа, мы показали отрывки из лучших спектаклей, получился взволнованный и удивительно гармоничный диалог с аудиторией. Когда на сцену вышел Игорь Моисеев и сказал, что был на 100-летнем, 125-летнем, 150-летнем, а теперь уже и на 175-летнем юбилее театра, зал взорвался громом аплодисментов. И это все неинтересно? Я от лица миллионов телезрителей заявляю и прошу мои слова выделить: «А вот нам неинтересно то, что показываете вы!» Почему бы не перестать закупать в огромном количестве бездарные «мыльные оперы» для недоразвитых и не запустить в эфир хорошие доброкачественные английские, французские, итальянские, американские картины?
А где наши старые добрые фильмы? Почти все они идут в такое время, когда посмотреть их могут единицы. А где новые детские фильмы и полноценные программы? Их вообще перестали выпускать. Не безобразие ли это?!
— Так что же делать?
— Навести порядок.
— Как?
— Не знаю. Я отвечаю только за то, что делаю сам, твердо зная — зло не проходит безнаказанно. История это подтверждает. В нашем театре без малого тридцать лет идет «Царь Федор Иоаннович». Более двадцати лет я выхожу на сцену в главной роли. Когда сижу на троне и наблюдаю за борьбой Шуйского и Годунова, то по роли говорю: «Что вы делаете? Зачем же так? О Руси надобно подумать». Звучат эти слова, мне кажется, вполне современно.
— А как Вам вспоминаются годы, проведенные в кресле министра культуры России? Потерянное время или все-таки какие-то надежды оправдались?
— Министром был полтора года. Это был период становления Российского государства, думал, что в меру сил и возможностей смогу помочь подняться России. Непорядочно, казалось, оставаться в стороне. Все, что намечал, сделать все же не удалось. И срок был недолгий, и с театром я расставаться не стал: «До шести часов — министр, после шести — артист». Однако мне удалось пробить одно очень важное, на мой взгляд, постановление для театров, в котором речь шла о снижении так называемой нормы спектаклей. Оно действует до сих пор и приносит пользу.
Значит, что-то хорошее все-таки сделал. Вреда уж точно никакого не нанес. Двери моего кабинета были открыты для всех — специальных часов приема не существовало. Мог бы там оставаться и дальше, но сам ушел. Я был против соединения Министерства культуры с Министерством по туризму. Кстати, такое соединение, этакий «кентавр», просуществовало недолго. Те же, кто затевал все это, успели внедриться туда, куда стремились. О времени, потраченном на министерскую работу, не жалею. Мне никому не стыдно смотреть в глаза.
— Вы длительное время возглавляли фонд, поставивший целью заботиться о Покровском соборе и о других памятниках архитектуры. Почему же вы покинули эту организацию?
— Устал. Отдал этому делу несколько лет. Сейчас же точно не знаю, существует ли этот фонд и возглавляю ли я его. Мы успели провести первоочередную реставрацию, открыли церковь, где теперь хранятся святые мощи. Но потом я устал объяснять тем, от кого это зависит, что деньги нужны не лично мне, не людям фонда, а собору и другим нашим исчезающим памятникам, они гибнут. Думаю теперь, что никакие фонды тут не спасут, нужно участие государства. Храм Василия Блаженного с каждым годом все ближе и ближе подступает к Москва-реке. Разве это не катастрофа?! В какие двери ни стучался — «Услышьте! Помогите!», — никто практически не откликался! Все это было для меня очень болезненным, я ушел.
— Но Вы по-прежнему глава Фонда имени А.Н.Островского и президент Ассоциации русских театров, центр которой в Йошкар-Оле...
— С большими трудностями, только при содействии московского правительства и личной поддержке Людмилы Ивановны Швецовой, а теперь уже и министра образования Филиппова, нам удалось реализовать проект одного из актеров Малого театра Сергея Еремеева: выпустили антологию русской литературы для детей-инвалидов, которые не могут ни ходить, ни читать, могут только слушать. Кассеты отправлены во многие
русскоязычные школы бывших наших республик. Отовсюду приходят искренние слова благодарности. Недавно выпустили на двух кассетах запись произведений Александра Сергеевича Пушкина, их читают известные артисты Малого театра, а также по заказу Министерства образования — все тексты школьной программы по литературе с первого по четвертый класс. Школы их получают бесплатно.
Ассоциацию, которую вы упомянули, возглавляю почти десять лет. В Йошкар-Оле в первые годы провели пять фестивалей. Постепенно организация приобрела международный масштаб. В нее вошли многие русские театры СНГ и Прибалтики, положение которых фактически стало катастрофическим. Некоторым нам уже удалось помочь. Проблема русских театров в провинции и в других республиках для меня очень важна. Вот недавно в Марий Эл осложнилась ситуация, к руководству пришли люди, которые, как мне кажется, мало разбираются в проблемах театров, действуют весьма грубо, насаждая свою позицию и плетя интриги. Во время недавнего съезда СТД РФ, на котором присутствовали многие представители русских театров, было проведено собрание, переизбрали руководство ассоциации. Теперь центр будет в Москве. Фестивали же будут проходить либо ежегодно в столице, либо в разных республиках. Первый, думаю, не удастся провести в провинции, а второй намечен во Владикавказе.
— В чем Вы черпаете силы для работы?
— В самой же работе.
— Расскажите немного о Вашей семье, она у Вас — артистическая...
— Моя жена, Ольга Николаевна, актриса. Мы учились с ней на одном курсе у Веры Николаевны Пашенной. Как-то Ольга опоздала на занятия.
Рядом со мной было свободное место — она вошла, села, и… до сих пор мы вместе, с 1953 года. Уже с третьего курса Ольга много работала в ТЮЗе, играла Луизу в «Коварстве и любви», Негину в «Талантах и поклонниках». Тогда в их театре был очень сильный состав — и Ролан Быков, и Константин Назаров, и Владимир Горелов… В свое время Ольгу премировали за лучшее исполнение роли среди молодежи. Потом родилась дочь, Ольге пришлось уйти из театра. Помогать нам было некому — мои родители оставались в Чите, ее — во Львове. Основные тяготы по воспитанию ребенка легли, конечно, на плечи жены. Она выпала из репертуара на несколько сезонов… Судьба актрисы — сложная вещь. Когда дочь подросла, Ольга стала преподавать в Училище Щепкина, и это у нее, надо сказать, очень хорошо получается. Я студентов ругаю — она их защищает и хвалит, — такое у нас распределение обязанностей. Если что-нибудь стрясется, надо кого-то подлечить, или подкормить, или даже выручить из милиции, — она все сделает. Дочь Даша пошла по стопам моих родителей, она музыкант. Окончила Московскую консерваторию и сейчас преподает. Внучка, Александра, ей 11 лет, довольно-таки профессионально занимается музыкой. Хотя, надо сказать, поскольку у меня и у жены глаз наметанный, нам кажется, что она будет драматической актрисой. Если честно, мы этого очень бы хотели.
— А не тревожно Вам в таком случае за ее судьбу?
— А разве менее страшно быть теперь врачом или педагогом, музыкантом или военным?.. Думаю, если человек способный и идет не по блату, то рано или поздно обязательно взлетит. Ну а дедушка все-таки много делал людям хорошего и мало плохого — так что мстить, надеюсь, не будут.
Александра Алешина
14 июня 2002 года
«Век» сердечно поздравляет друга газеты, давнего и постоянного своего автора Юрия Мефодьевича Соломина с присуждением ему Государственной премии РФ. Эта награда у мастера не первая, но она по-особому значительна. О выдающемся Соломине—Фамусове «Век» писал подробно. А вообще Юрий Соломин — артист счастливой судьбы. Пятнадцатилетним подростком он увидел фильм «Малый театр и его мастера» и понял: будет только артистом — и только Малого театра. И какие роли он сыграл: русских царей Федора Иоанновича и Николая II, Ревизора и Сирано, Войницкого и Фамусова — в театре, в кино — Арсеньева — «Дерсу Узала» и Телегина — «Хождение по мукам», капитана Кольцова — «Адъютант его превосходительства» и Славина — «ТАСС уполномочен заявить…», князя Святослава — «Вначале было слово» и Миклухо-Маклая — «Берег его жизни»! Он прожил многие судьбы великих людей нашего прошлого, он привык мыслить масштабами истории.
— Юрий Мефодьевич, наверное, непросто в условиях «развитого капитализма» быть руководителем театра?
— Думаю, до развитого капитализма нам еще далеко. Ведь при рыночной экономике цены должны регулироваться конкуренцией, не так ли? Но я пока еще не замечал их понижения, только растут. Они либо стабильные, либо повышаются. В прошлом году появилась новая государственная организация — казначейство. Теперь абсолютно все деньги театра, зарабатываемые или получаемые из госбюджета, проходят через нее в Государственный банк. Прежние же наши банковские счета закрыты. В итоге впервые за последнее десятилетие люди у нас вовремя не получили зарплату. Задержали на десять дней, накануне Нового года. Для бюджетной организации это большой срок. Теперь театр лишен возможности иметь в наличии какие бы то ни было деньги, которые ранее получал с гастролей, с продажи буклетов и программок. Захотите, скажем, рояль приобрести, придется молить казначейство: «Дайте на рояль!..» Иметь хоть какие-то свободные средства мы не можем. Роли не продашь, костюмы тоже, вазелин с лигнином никому, кроме нас, не нужен. Не могу понять, зачем понадобилось нас до такой степени контролировать. А те люди, из-за которых создавались эти дополнительные механизмы контроля, все равно, видимо, найдут лазейки для проводки своих огромных сумм. Народ у нас талантливый.
— У Вас есть возможность помогать своим актерам, хотя бы работой?
— Вопрос занятости актеров — один из самых сложных и болезненных. Труппа Малого театра — 130 человек! Конечно, стараюсь задействовать по возможности большую ее часть. Но ситуация сложна изначально. Переубедить нашего брата актера, и меня в том числе, невозможно. Все мы верим в свои силы, и каждому кажется, что он может справиться с любой ролью. А это не так. Естественно, в труппе есть актеры, которые на меня обижены. Всех не удовлетворишь. Не могу же я актрисе, которая перешла определенный возрастной рубеж, если она даже в очень хорошей форме, дать, скажем, роль начинающей артистки. Никого не хочу обидеть, но надо быть справедливым. Ну и обязательно приходится учитывать тех, на кого «ходят». Таких, наверное, не более тридцати у нас. Но много и таких, кто в кино играл мало, «не мелькает», а профессионалы замечательные.
Они работают много. Есть актеры второго и третьего плана, есть и эпизода. Последних, кстати, в Малом театре всегда очень любили и уважали. Среди них есть даже народные артисты.
— Если у актеров театра или у студентов Щепкинского училища появляется возможность сняться в кино, Вы не возражаете против съемок?
— Нет, никогда. Жизнь сейчас трудная. Актерам надо зарабатывать. А зарабатывать они могут только своим трудом. Единственное, что я говорю им всегда: «Пожалуйста, только без раздеваний». Почему? Да потому, что в этом нет необходимости. Сколько бы фильмов, появившихся за последнее время, я ни видел, ни в одном из них этого не требовалось, хотя и присутствовало. Ведь сцены такого рода вводят специально для коммерции, так сказать. Стало много антрепризных спектаклей, знаю, многие ими недовольны, но я лично ничего против не имею. В антрепризах немало известных артистов нашего театра. Иногда мы даже свой репертуар подстраиваем так, чтобы им было удобно. Думаю, в антрепризах есть свои преимущества. Благодаря им, скажем, мы узнали много интересного из зарубежной драматургии. Они делаются обычно на два-три, максимум на пять действующих лиц, что артистам весьма удобно играть. Ну и высокие гонорары, конечно. А вот недостатки антрепризных спектаклей остаются на совести тех, кто их затевает. Работать-то надо всегда честно. У каждого должен быть жесткий самоконтроль. Единственное, с чем не могу смириться, так это с тем, что антрепризы, да и просто театры, сплошь и рядом буквально мордуют нашу классику. Так и хочется воззвать к режиссерам: «Опомнитесь! Что делаете?!»
— Как получилось, что при жизни Чехова на сцене Малого театра были поставлены только его одноактные водевили? Все остальное шло в Художественном, хотя сам Антон Павлович мечтал увидеть себя в Малом.
— Существует история. Когда-то Чехов принес руководителю Малого театра Александру Ленскому своего «Лешего». Тот прочитал и имел неосторожность посоветовать: «Пьесы вам лучше не писать». Больше в Малом его не было. Однако «Лешего» все-таки переработал, появился второй вариант — «Дядя Ваня». Только в 1960 году к нам «пришел» Чехов. Тогда Борис Бабочкин поставил «Иванова». А через 20 лет после Бабочкина Игорь Ильинский, который великолепно знал и читал Чехова, поставил «Вишневый сад» и там же сыграл одну из последних своих ролей — роль Фирса. До сих пор сценический рисунок спектакля не изменился, хотя в нем работает уже третий состав исполнителей. Кстати, на гастролях во Франции в прошлом году «Вишневый сад» и «Дядя Ваня» (в постановке Сергея Соловьева) имели огромный успех. Показывали мы их на сцене старейшего версальского театра «Монтансьер». В нашем репертуаре есть еще «Чайка» в постановке Владимира Драгунова и «Иванов» — Виталия Соломина. Все спектакли разные, но едино самое уважительное следование мысли классика. А к 100-летию со дня смерти Антона Павловича готовим «Три сестры».
— А скажите, Юрий Мефодьевич, ведь непростое это дело — руководить таким большим театром, без проблем ведь в наше время не бывает...
— Если бы почувствовал что-то неладное, что-нибудь вроде раскола, не приведи Господи, немедленно бы ушел сам. Куда? Да есть еще места, где смог бы реализоваться, не пропаду. Конечно же, я понимаю, что нравлюсь не всем и характер у меня, может быть, не самый хороший. Хотя, думаю, не такой уж и плохой для жизни и для театра. Я отзывчивый и немстительный. Заповедям стараюсь следовать. Люди, которые рядом, это знают.
Наверное, поэтому я уже четырнадцатый год во главе. Вначале меня два раза избирала труппа, затем по инерции назначали, а сейчас, хотя и подписал контракт, честно говоря, даже не знаю, назначен я кем-то или выбран. Помню, когда избирали в первый раз, держал речь перед труппой.
Человек я эмоциональный, перешел на повышенные тона. Помню, Руфина Нифонтова сказала тогда: «Вот видишь, ты уже стал разговаривать с людьми в иной тональности!» «Руфа, — ответил, — ну, если бы я сейчас с тобой говорил тише, ты бы мне поверила?» Она меня хорошо знала, махнула рукой: «Черт с тобой!» — и проголосовала «за». Эмоции простительны. Всегда лучше громко сказать то, что думаешь, чем тихо приносить людям зло. Одна из замечательных традиций Малого театра — бережное отношение к старейшинам. Мы не забываем их, как можем — помогаем. И как хорошо они держатся! Видел как-то: очень уважаемый мною артист, из ветеранов, подходил к театру. По улице двигался еле-еле, опираясь на палочку. А переступил порог театра — выпрямился, улыбнулся, бодро зашагал по коридорам. Да, театр — это родной дом, большая семья. Рушить это нельзя. Думаю, если бы я не устраивал коллектив театра, а это около 700 коллег и у каждого свой характер, давно бы уже меня заменили. У нас много достойных людей.
— А приход молодых не взрывает Ваш патриархальный уклад?
— Нет. Молодежь приходит в основном из Училища им. Щепкина, а там преподают, ведут курсы наши же артисты. Каждого воспитанника хорошо знаем с первого шага. Есть время присмотреться к любому, прежде чем утвердить его или не утвердить в труппе. Многие студенты получают небольшие роли и выходят на сцену вместе с мастерами. Это прекрасная школа. После училища ребята уезжают в провинцию, но педагоги продолжают за ними следить. Где-то через два-три года может последовать приглашение в Москву.
— Как педагог, кроме актерского мастерства, что еще Вы стремитесь передать ученикам?
— Пусть мои слова покажутся кому-то высокопарными, но я считаю, надо воспитывать не только актера, но и личность, а значит — индивидуальность. Это прежде всего. Только личность притягательна для зрителей. И в этом залог актерского успеха. Они приходят в училище в 16—17 лет, фактически — дети, и от нас зависит, кем они станут. Будут ли размениваться на мелочи или научатся видеть в жизни и творчестве главное. Так что воспитывать чисто человеческие качества — тоже наша задача. Я, например, когда работаю со студентами, могу довести и до слез.
И мальчиков, и девочек. Специально. Артист должен знать градус своего темперамента, эмоциональности, а проверить это можно только в училище, и подвести его к этому обязан педагог. Как правило, через два-три года они окончательно осознают — все было ненапрасно.
— Вы много снимались в кино. Перед Вами когда-нибудь стоял выбор: кинематограф или театр?
— Нет. Желания уйти из театра у меня никогда не было. Помню, в самом начале, не проработав в Малом и двух лет, я положил на стол Михаилу Ивановичу Цареву заявление об уходе. Он внимательно прочитал, спросил: «Три месяца потерпеть можешь?» Действительно, через три месяца мои проблемы разрешились. Был я молод — жилось нелегко, неурядицы преследовали… А в кино долгое время никто не звал. Стало даже казаться, что есть во мне какой-то изъян. Пока не обратил на меня внимание Исидор Анненский, постановщик замечательных картин по Чехову — «Медведь», «Свадьба», «Анна на шее». Он сразу утвердил меня на роль Павла Каюрова в фильме «Бессонная ночь». Вот после этого кинорежиссеры меня заметили. Стал совмещать съемки и спектакли. Как-то снимался одновременно в Киеве, в Ленинграде и в Свердловске. Единственный раз меня девять месяцев не было в театре, когда снимался в 1974 году на Дальнем Востоке в фильме Акиры Куросавы «Дерсу Узала». То был счастливый билет — работать с режиссером такого уровня. На «Мосфильме» предупредили: Куросава — деспот. Поэтому я сначала терялся, теперь же могу сказать, что добрее режиссера по отношению к артисту не видел. Приятно и то, что картина получила «Оскара» в номинации «Лучший иностранный фильм года». Правда, ни я, ни второй наш актер Максим Мунзук на вручении не были. О присуждении узнал почти случайно. Пришел в театр, и мне сказали: «Тебе звонили из японского посольства». Это атташе по культуре спешил поздравить.
За последние десять лет я снялся только в одной картине — в 2000 году — по пьесе Вампилова «Прощание в июне». Скоро начну сниматься в сериале по роману Василия Аксенова «Московская сага». Моя роль возрастная, играю главу семейства врачей от 40 до 80 лет. Очень хочется, чтобы получилось, материал мне очень интересен. А то, что редко выхожу на съемочную площадку, так это только проблема времени — приглашений много. Но главное для меня — театр.
— О чем Вы мечтаете — какой поставить спектакль или снять фильм?
— Почти сорок лет я мечтаю сыграть в театре и поставить спектакль на абсолютно пустой сцене, как это было во времена Шекспира и Мольера. Не знаю, осуществится ли. Но очень хочется, и чтобы реализовано было не на нашей экспериментальной сцене, а на основной. В этом нет никакого надругательства над классикой. Актерская игра останется традиционной, прочтение произведения тоже, но не будет декораций! Вместо них — световые спецэффекты. Нечто подобное я видел у французского актера и режиссера-экспериментатора Жана Вилара. В нашем театре необычные световые решения были найдены Сергеем Женовачем в его спектакле «Горе от ума», где я сейчас играю роль Фамусова. А вот в кино, думаю, уже ничего не буду снимать. Этим надо или заниматься серьезно, или не заниматься совсем. После того как поставил картину «Вначале было слово» — версия того, как дошло до нас «Слово о полку Игореве», — я в этом лишний раз убедился. Шел 1993 год, в государстве трудная экономическая ситуация… Наша съемочная группа выехала в Кострому, в Ипатьевский монастырь, на натуру, откуда потом долго не могли вернуться — не было средств. В фильме снимались только артисты нашего театра, мы даже костюмы брали из своих исторических спектаклей — лишь бы обошлось подешевле. Был тогда и режиссером, и администратором, за двадцать дней света белого не взвидел. Такого натерпелся от этой экономики, что всякое желание снимать кино окончательно исчезло.
— Вы — член-корреспондент Российской академии образования.
— Непременное стремление подражать западным образцам — это не по мне. Ведь наша система образования всегда признавалась одной из самых лучших. Надо ли ломать?.. А еще мне жаль, что наши дети в обычных садах не имеют возможности заниматься иностранным языком. Ведь к шести годам, это уже установлено учеными, при специальной подготовке ребенок в состоянии овладеть помимо родного языка еще несколькими. Детям это под силу. Помню, как говорила моя бабушка: человек живет по-человечески до восьми лет. Так было в моем детстве. Сейчас же в школу начинают ходить с 6—7 лет. Соответственно время, когда ребенок живет свободно, видит мир по-своему и готов все познавать, сократилось. Но это можно преодолеть. Как? Да просто в школе не забивать детям голову, особенно в начальных классах, всякой ерундой, а тщательно отбирать материал для обучения, давать ту жизненно важную информацию, которая пригодится им хотя бы после 15—16 лет.
— Вы затронули проблему изучения иностранного языка. А давайте поговорим о русском…
— А я как раз на эту тему написал открытое письмо. Не так давно в Кремле был прием, присутствовали многие известные люди самых разных профессий. Почему-то заговорили о русском языке, и выяснилось, что все согласны в одном: детей сейчас обучают говорить не по-русски. На сленге каком-то. Кто повинен? Да средства массовой информации в первую очередь — радио, телевидение, пресса, газеты, безграмотные цветные журналы. Я не против, пусть выходят, но зачем же писать не по-русски? Зачем насаждать этот пошлый, полублатной юмор? Я вырос в Чите, края известные — там тогда было много лагерей. Естественно, дети набирались разных блатных слов, в том числе и я. Слова мы знали, но не употребляли же! А сейчас это звучит в эфире — и никому дела нет. Или навал иностранных заимствований, ведь и в толковых словарях многих значений не найдешь. Язык — культура нации, его надо спасать.
— Главными типажами нашего времени — и в искусстве, и в литературе, и на телеэкранах — стали герои-дельцы. А где обездоленные дети, голодные пенсионеры или те же нищие медики и учителя?
— Это так. Да простят меня господа с телевидения, говорю то, что думаю. Кого нам показывают? Какие передачи навязывают? Все эти тягостные «За стеклом»... Кто те люди, которые этим занимаются? На кого надеяться? Ну выступят в очередной раз деятели культуры, напишут какое-нибудь письмо, от этого что-нибудь изменится? Нет. Поэтому в последнее время я даже интервью даю неохотно. Зачем? Слово сейчас бессильно.
Девяносто пять процентов тех молодых людей, для которых я скажу что-то, этого читать не станут. А те пять, что прочитают, со мной и так согласны. Вот и все. Так какой же смысл? Знаете, впервые я остро ощутил это, когда было 175-летие Малого театра. Наш театр — государственное учреждение, он наряду с Эрмитажем, Третьяковской галереей и Музеем изобразительных искусств имени А.С.Пушкина включен в почетный список национального достояния России. И вот мы вполне официально обратились к одному из центральных телеканалов с просьбой показать наш юбилейный вечер. Ответ был таков: «Нам это неинтересно!» А мне стало интересно: кому это нам?! Со всей России приходят письма с мольбами: хотим вас видеть, ваши спектакли, ваших актеров. Но для «них» народ, зрители — ничто. Совершенно случайно при поддержке Аллы Борисовны Пугачевой удалось договориться с каналом ТВ-6 (это было при прежнем руководстве). Правда, сильно ограничили во времени, в эфир вышло всего 55 минут действия. Кто же, спрашивается, узурпировал право отнимать у телезрителей тот восторг, который испытали люди, сидевшие в зале? На сцене в тот вечер была задействована вся труппа, мы показали отрывки из лучших спектаклей, получился взволнованный и удивительно гармоничный диалог с аудиторией. Когда на сцену вышел Игорь Моисеев и сказал, что был на 100-летнем, 125-летнем, 150-летнем, а теперь уже и на 175-летнем юбилее театра, зал взорвался громом аплодисментов. И это все неинтересно? Я от лица миллионов телезрителей заявляю и прошу мои слова выделить: «А вот нам неинтересно то, что показываете вы!» Почему бы не перестать закупать в огромном количестве бездарные «мыльные оперы» для недоразвитых и не запустить в эфир хорошие доброкачественные английские, французские, итальянские, американские картины?
А где наши старые добрые фильмы? Почти все они идут в такое время, когда посмотреть их могут единицы. А где новые детские фильмы и полноценные программы? Их вообще перестали выпускать. Не безобразие ли это?!
— Так что же делать?
— Навести порядок.
— Как?
— Не знаю. Я отвечаю только за то, что делаю сам, твердо зная — зло не проходит безнаказанно. История это подтверждает. В нашем театре без малого тридцать лет идет «Царь Федор Иоаннович». Более двадцати лет я выхожу на сцену в главной роли. Когда сижу на троне и наблюдаю за борьбой Шуйского и Годунова, то по роли говорю: «Что вы делаете? Зачем же так? О Руси надобно подумать». Звучат эти слова, мне кажется, вполне современно.
— А как Вам вспоминаются годы, проведенные в кресле министра культуры России? Потерянное время или все-таки какие-то надежды оправдались?
— Министром был полтора года. Это был период становления Российского государства, думал, что в меру сил и возможностей смогу помочь подняться России. Непорядочно, казалось, оставаться в стороне. Все, что намечал, сделать все же не удалось. И срок был недолгий, и с театром я расставаться не стал: «До шести часов — министр, после шести — артист». Однако мне удалось пробить одно очень важное, на мой взгляд, постановление для театров, в котором речь шла о снижении так называемой нормы спектаклей. Оно действует до сих пор и приносит пользу.
Значит, что-то хорошее все-таки сделал. Вреда уж точно никакого не нанес. Двери моего кабинета были открыты для всех — специальных часов приема не существовало. Мог бы там оставаться и дальше, но сам ушел. Я был против соединения Министерства культуры с Министерством по туризму. Кстати, такое соединение, этакий «кентавр», просуществовало недолго. Те же, кто затевал все это, успели внедриться туда, куда стремились. О времени, потраченном на министерскую работу, не жалею. Мне никому не стыдно смотреть в глаза.
— Вы длительное время возглавляли фонд, поставивший целью заботиться о Покровском соборе и о других памятниках архитектуры. Почему же вы покинули эту организацию?
— Устал. Отдал этому делу несколько лет. Сейчас же точно не знаю, существует ли этот фонд и возглавляю ли я его. Мы успели провести первоочередную реставрацию, открыли церковь, где теперь хранятся святые мощи. Но потом я устал объяснять тем, от кого это зависит, что деньги нужны не лично мне, не людям фонда, а собору и другим нашим исчезающим памятникам, они гибнут. Думаю теперь, что никакие фонды тут не спасут, нужно участие государства. Храм Василия Блаженного с каждым годом все ближе и ближе подступает к Москва-реке. Разве это не катастрофа?! В какие двери ни стучался — «Услышьте! Помогите!», — никто практически не откликался! Все это было для меня очень болезненным, я ушел.
— Но Вы по-прежнему глава Фонда имени А.Н.Островского и президент Ассоциации русских театров, центр которой в Йошкар-Оле...
— С большими трудностями, только при содействии московского правительства и личной поддержке Людмилы Ивановны Швецовой, а теперь уже и министра образования Филиппова, нам удалось реализовать проект одного из актеров Малого театра Сергея Еремеева: выпустили антологию русской литературы для детей-инвалидов, которые не могут ни ходить, ни читать, могут только слушать. Кассеты отправлены во многие
русскоязычные школы бывших наших республик. Отовсюду приходят искренние слова благодарности. Недавно выпустили на двух кассетах запись произведений Александра Сергеевича Пушкина, их читают известные артисты Малого театра, а также по заказу Министерства образования — все тексты школьной программы по литературе с первого по четвертый класс. Школы их получают бесплатно.
Ассоциацию, которую вы упомянули, возглавляю почти десять лет. В Йошкар-Оле в первые годы провели пять фестивалей. Постепенно организация приобрела международный масштаб. В нее вошли многие русские театры СНГ и Прибалтики, положение которых фактически стало катастрофическим. Некоторым нам уже удалось помочь. Проблема русских театров в провинции и в других республиках для меня очень важна. Вот недавно в Марий Эл осложнилась ситуация, к руководству пришли люди, которые, как мне кажется, мало разбираются в проблемах театров, действуют весьма грубо, насаждая свою позицию и плетя интриги. Во время недавнего съезда СТД РФ, на котором присутствовали многие представители русских театров, было проведено собрание, переизбрали руководство ассоциации. Теперь центр будет в Москве. Фестивали же будут проходить либо ежегодно в столице, либо в разных республиках. Первый, думаю, не удастся провести в провинции, а второй намечен во Владикавказе.
— В чем Вы черпаете силы для работы?
— В самой же работе.
— Расскажите немного о Вашей семье, она у Вас — артистическая...
— Моя жена, Ольга Николаевна, актриса. Мы учились с ней на одном курсе у Веры Николаевны Пашенной. Как-то Ольга опоздала на занятия.
Рядом со мной было свободное место — она вошла, села, и… до сих пор мы вместе, с 1953 года. Уже с третьего курса Ольга много работала в ТЮЗе, играла Луизу в «Коварстве и любви», Негину в «Талантах и поклонниках». Тогда в их театре был очень сильный состав — и Ролан Быков, и Константин Назаров, и Владимир Горелов… В свое время Ольгу премировали за лучшее исполнение роли среди молодежи. Потом родилась дочь, Ольге пришлось уйти из театра. Помогать нам было некому — мои родители оставались в Чите, ее — во Львове. Основные тяготы по воспитанию ребенка легли, конечно, на плечи жены. Она выпала из репертуара на несколько сезонов… Судьба актрисы — сложная вещь. Когда дочь подросла, Ольга стала преподавать в Училище Щепкина, и это у нее, надо сказать, очень хорошо получается. Я студентов ругаю — она их защищает и хвалит, — такое у нас распределение обязанностей. Если что-нибудь стрясется, надо кого-то подлечить, или подкормить, или даже выручить из милиции, — она все сделает. Дочь Даша пошла по стопам моих родителей, она музыкант. Окончила Московскую консерваторию и сейчас преподает. Внучка, Александра, ей 11 лет, довольно-таки профессионально занимается музыкой. Хотя, надо сказать, поскольку у меня и у жены глаз наметанный, нам кажется, что она будет драматической актрисой. Если честно, мы этого очень бы хотели.
— А не тревожно Вам в таком случае за ее судьбу?
— А разве менее страшно быть теперь врачом или педагогом, музыкантом или военным?.. Думаю, если человек способный и идет не по блату, то рано или поздно обязательно взлетит. Ну а дедушка все-таки много делал людям хорошего и мало плохого — так что мстить, надеюсь, не будут.
Александра Алешина
14 июня 2002 года
17.09.2002
Подробнее
Юрий Соломин: Театр — это любовь и талант. Малый начинает свой 247-й сезон
Юрий Соломин: Театр — это любовь и талант.
Малый начинает свой 247-й сезон
Малый начинает свой 247-й сезон
Юрий Соломин: Театр — это любовь и талант.
Малый начинает свой 247-й сезон
Как известно, сбор труппы перед началом сезона называют «Иудиным днем». Все впервые встречаются после лета, целуются, и, может быть, не всегда искренне. Пусть так! Но царит всеобщее праздничное оживление, предвкушение новой замечательной жизни, новых ролей, спектаклей. Не случайно так страдают артисты, когда сидят без работы. Ведь, как и прочие смертные, они зарабатывают хлеб в поте лица своего, но в отличие от многих других делают это с удовольствием.
О том, что ждет зрителей и труппу в новом сезоне, рассказывает в беседе с нашим обозревателем художественный руководитель Малого театра народный артист СССР Юрий СОЛОМИН:
- Как известно, пьесы Островского входят у нас в «обязательную программу» — мы каждый год ставим Островского. И в первых числах октября здесь, на Театральной площади, на основной сцене состоится премьера – «На всякого мудреца довольно простоты». Как получилось — хорошо ли, плохо ли, — пусть судят зрители и критики. Кто-то из старшего поколения, наверное, вспомнит старые постановки «Мудреца». Новая их не повторяет, хотя мы и не отказываемся от наших традиций. Сам дух времени не специально, не нарочито вносит в нее свою новизну. А вскоре на этой же сцене — снова премьера, снова Островский: «Правда хорошо, а счастье лучше» в постановке Сергея Женовача. С Женовачом нас связал Грибоедов: спектакль «Горе от ума», который он поставил у нас в прошлом сезоне, стал одним из самых популярных в Москве. Этот режиссер не только завоевал признание коллектива, но и близок Малому театру по своей сути.
- Юрий Мефодьевич, вы сказали, что у кого-то на памяти осталась постановка «На всякого мудреца...», шла здесь и «Правда хорошо...». А впрочем, в те или иные годы в репертуаре Малого театра были, наверное, все пьесы Островского. Не боитесь ли вы конкуренции с прошлым? Как вам удается держать уровень? Ведь иногда слышишь: «Зачем я пойду на этот спектакль, я его (например) с Ильинским видел...»
- Конечно, бывает трудно даже тем нашим актерам, которые играли в этих же спектаклях, когда их партнерами были Ильинский, Жаров, Пашенная, Турчанинова... Но существуют время и предлагаемые обстоятельства.
Мы уже второй год живем в новом веке. XX век ушел в прошлое. Но человеку трудно забыть то плохое и хорошее, что было в его жизни. Я ничего не забываю, но время позволяет видеть и прошлое, и настоящее с точки зрения нажитого опыта. Режиссер, артист должны совмещать то, что хотел сказать классик, с собственным взглядом на мир. И если обнаруживается сходство их взглядов и мироощущений — прекрасно. Если автор, режиссер, артист, художник, композитор, сговорившись между собою, сумеют увлечь зрителей, те вступают в их сговор. Они помнят и понимают значение того, что делали замечательные режиссеры и артисты до нас, но им интересно и то, что хотим сказать мы.
- Труппа Малого — одна из самых больших в России. Здесь и молодежь, только что пришедшая из «Щепки», и корифеи. Насколько удается всех занять?
- Пытаемся. В филиале на Ордынке ближайшая премьера — Шекспир, «Тщетные усилия любви». Здесь заняты самые молодые артисты — это спектакль для них. В комедиях Шекспира всегда звучит много музыки. Так будет и у нас: много танцев, сольных номеров, квартетов, дуэтов... Я очень рад, что наша молодежь получила прекрасные роли и сможет проявить себя и в пении, и в танцах. Сам мечтал об этом, когда был молодым. А поскольку моя мечта не смогла осуществиться, захотелось сделать это для нашей молодежи.
А вот пьеса чешского автора Иржи Губача, которая называется «Это было недавно — это было давно», — подарок для старшего поколения. Пусть вас не удивляет, что мы ставим подряд вторую пьесу Губача. Еще полтора года назад, до постановки «Корсиканки», драматург прислал мне ее и написал, что хотел бы видеть на сцене Малого театра. Пьеса мне очень понравилась, в ней Губач тонко и благородно разрабатывает тему старшего поколения — семидесятилетних. Она близка всем, будь то чехи, русские или французы. Все люди, которые уходят на пенсию, испытывают одно и то же... Пьеса очень добрая, лирическая. Не только о том, что в нашем обществе нет должного уважения к старикам, но и о них самих, о людях, которые, уйдя на пенсию, пытаются продолжать жить... Мне думается, что каждый из наших актеров старшего поколения заслуживает того, чтобы для него персонально ставили пьесу. К сожалению, это невозможно. И вот Губач написал как будто специально для них. Я вызвал Лилию Юдину, Алевтину Евдокимову, Юрия Каюрова, Виктора Борцова, Афанасия Кочеткова, Анатолия Торопова, Сергея Еремеева и сказал им: «Прочитайте пьесу. Если она вам понравится, мы ее возьмем, а если даже один из вас откажется, брать не будем. Потому что другого исполнителя на сегодняшний день нет». Все согласились.
- А есть в театре артисты, для которых не нашлось роли ни в одном новом спектакле?
- Есть, конечно. Раздавать роли ради удовлетворения актерских амбиций нельзя. Экономика поджимает.
- Да, экономика поджимает, поэтому режиссеры приглашают в свои спектакли звезд, а остальные...
- А почему я должен не давать роли артистам, которые в полной славе и силе, а давать тем, которых никто не знает? Должен вам сказать, что хороший артист всегда сумеет себя показать в эпизоде, в небольшой роли. Были у меня случаи. Актриса несколько лет не играет. Есть возможность ввести ее в готовый спектакль. Говорю: «На! Прекрасная роль!» — «Ну, это не совсем мой план...» — «Тогда жди!» Я ведь отдаю себе отчет в том, почему предлагаю работу именно этой актрисе, а не какой-то другой.
Иногда люди видят себя не такими, какими их видят режиссеры и зрители. Можно сидеть и год, и три, но потом человек «стирается». Вера Николаевна Пашенная, у которой я учился, говорила: «Будет очень трудно в театре. Хватайтесь за каждую работу, за каждое слово». Я помню, что в молодости так и делал. Записывался на радио, играл в массовках, снимался ночами. Во-первых, чтобы заработать какие-то деньги, во-вторых, чтобы учиться у мастеров, с которыми работаешь, и, в-третьих, чтобы заметили.
А потом жизнь все расставляет по своим местам. Есть роли молодые, и, как бы ты хорошо ни выглядел в 60, ты не сможешь сыграть 35-летнего. И когда мне говорят: «Да, но я же в хорошем состоянии...», я отвечаю: «А что делать с мыслями?»
- Правда ли, что Малый театр собирается ставить пьесу главного редактора «Московского комсомольца» Павла Гусева?
- Павлом Гусевым написана инсценировка по роману Альфреда де Виньи «Сен-Мар, или Заговор во времена Людовика XIII» (это не первая его работа в жанре драматургии). Действие, как следует из названия, происходит во Франции XVII века. Здесь тема власти, тема интриг. Можно сказать: «Ах, как это современно!» Но я думаю, что мы вертимся по кругу и возвращаемся к тому, что уже было когда-то сделано, написано, к тому, что с людьми уже происходило сто или четыреста лет тому назад.
- Насколько известно, в этом году вы собираетесь осуществить давнюю мечту — поставить старинный водевиль...
- Да, это водевиль Петра Каратыгина «Чудак-покойник, или Таинственный ящик». Водевили — давнишняя традиция русского театра вообще и Малого в частности. Не случайно все наши великие артисты играли в водевилях. Раньше после драматического спектакля обязательно должны были давать водевиль. Существует даже такой театральный анекдот. Когда заканчивается драма Островского «Гроза», Тихон говорит последние слова над умирающей Катериной: «Хорошо тебе, Катя!» И шепотом добавляет ей на ухо: «А мне еще водевиль играть!»
Много лет назад замечательный режиссер Петр Васильев поставил спектакль «Пучина», где мне посчастливилось сыграть Кисельникова (кстати, сегодня у нас тоже идет «Пучина» в постановке Александра Коршунова тогда у Васильева была идея: после серьезной, трагической «Пучины» дать еще и водевиль. Он выбрал этот водевиль, уже были готовы и режиссерское решение, и декорации. Но руководство отнеслось к замыслу скептически, и спектакль не состоялся. Я думаю об этом водевиле уже более 25 лет. Ставил его в училище. Много раз откладывал этот замысел на потом, но годы-то идут... И решил приступить к его осуществлению: поставить водевиль и сыграть в нем роль, которая мне была предложена Петром Васильевым и которую я так и не сыграл 25 лет назад. Теперь в моем исполнении она «постареет», но, может быть, это даже к лучшему.
- Почему в этом водевиле вам хочется сыграть роль неудачника, «ошиканного актера»? Чем она привлекла вас? По жизни вам не приходилось быть в такой ситуации...
- В спектакле есть монолог актера, который получает наследство. Он говорит: «Я раздам все деньги. Себе оставлю маленькую часть. И на эту маленькую часть открою маленький театр. И соберу там всех ошиканных артистов!» Ради этой реплики стоит играть! Он, может быть, и неудачник, но он добрый человек. Это главное. Об этом пьеса.
Я очень уважаю артистов, которые десятки лет играют «кушать подано». У них семьи и маленькие зарплаты. Очевидно, в семье неприятности: «Брось ты, «кушать подано» может сказать кто угодно!» Бывает, что человек даже уходит из семьи, но продолжает играть «кушать подано». Он, наверное, не талантлив в актерском деле, но он очень предан театру. И за эту преданность таких людей уважают. Это большое мужество — жить так.
А иногда случается, что артист на «кушать подано» уходит и ты понимаешь, что заменить его некем. Точно так же, как артиста на центральную роль. Случайный человек его заменяет — не то! Почему? Тот отдавал все, всю свою любовь театру. И любовь восполняла талант.
Парламентская газета, 13 сентября 2002 года
Татьяна Семашко
Малый начинает свой 247-й сезон
Как известно, сбор труппы перед началом сезона называют «Иудиным днем». Все впервые встречаются после лета, целуются, и, может быть, не всегда искренне. Пусть так! Но царит всеобщее праздничное оживление, предвкушение новой замечательной жизни, новых ролей, спектаклей. Не случайно так страдают артисты, когда сидят без работы. Ведь, как и прочие смертные, они зарабатывают хлеб в поте лица своего, но в отличие от многих других делают это с удовольствием.
О том, что ждет зрителей и труппу в новом сезоне, рассказывает в беседе с нашим обозревателем художественный руководитель Малого театра народный артист СССР Юрий СОЛОМИН:
- Как известно, пьесы Островского входят у нас в «обязательную программу» — мы каждый год ставим Островского. И в первых числах октября здесь, на Театральной площади, на основной сцене состоится премьера – «На всякого мудреца довольно простоты». Как получилось — хорошо ли, плохо ли, — пусть судят зрители и критики. Кто-то из старшего поколения, наверное, вспомнит старые постановки «Мудреца». Новая их не повторяет, хотя мы и не отказываемся от наших традиций. Сам дух времени не специально, не нарочито вносит в нее свою новизну. А вскоре на этой же сцене — снова премьера, снова Островский: «Правда хорошо, а счастье лучше» в постановке Сергея Женовача. С Женовачом нас связал Грибоедов: спектакль «Горе от ума», который он поставил у нас в прошлом сезоне, стал одним из самых популярных в Москве. Этот режиссер не только завоевал признание коллектива, но и близок Малому театру по своей сути.
- Юрий Мефодьевич, вы сказали, что у кого-то на памяти осталась постановка «На всякого мудреца...», шла здесь и «Правда хорошо...». А впрочем, в те или иные годы в репертуаре Малого театра были, наверное, все пьесы Островского. Не боитесь ли вы конкуренции с прошлым? Как вам удается держать уровень? Ведь иногда слышишь: «Зачем я пойду на этот спектакль, я его (например) с Ильинским видел...»
- Конечно, бывает трудно даже тем нашим актерам, которые играли в этих же спектаклях, когда их партнерами были Ильинский, Жаров, Пашенная, Турчанинова... Но существуют время и предлагаемые обстоятельства.
Мы уже второй год живем в новом веке. XX век ушел в прошлое. Но человеку трудно забыть то плохое и хорошее, что было в его жизни. Я ничего не забываю, но время позволяет видеть и прошлое, и настоящее с точки зрения нажитого опыта. Режиссер, артист должны совмещать то, что хотел сказать классик, с собственным взглядом на мир. И если обнаруживается сходство их взглядов и мироощущений — прекрасно. Если автор, режиссер, артист, художник, композитор, сговорившись между собою, сумеют увлечь зрителей, те вступают в их сговор. Они помнят и понимают значение того, что делали замечательные режиссеры и артисты до нас, но им интересно и то, что хотим сказать мы.
- Труппа Малого — одна из самых больших в России. Здесь и молодежь, только что пришедшая из «Щепки», и корифеи. Насколько удается всех занять?
- Пытаемся. В филиале на Ордынке ближайшая премьера — Шекспир, «Тщетные усилия любви». Здесь заняты самые молодые артисты — это спектакль для них. В комедиях Шекспира всегда звучит много музыки. Так будет и у нас: много танцев, сольных номеров, квартетов, дуэтов... Я очень рад, что наша молодежь получила прекрасные роли и сможет проявить себя и в пении, и в танцах. Сам мечтал об этом, когда был молодым. А поскольку моя мечта не смогла осуществиться, захотелось сделать это для нашей молодежи.
А вот пьеса чешского автора Иржи Губача, которая называется «Это было недавно — это было давно», — подарок для старшего поколения. Пусть вас не удивляет, что мы ставим подряд вторую пьесу Губача. Еще полтора года назад, до постановки «Корсиканки», драматург прислал мне ее и написал, что хотел бы видеть на сцене Малого театра. Пьеса мне очень понравилась, в ней Губач тонко и благородно разрабатывает тему старшего поколения — семидесятилетних. Она близка всем, будь то чехи, русские или французы. Все люди, которые уходят на пенсию, испытывают одно и то же... Пьеса очень добрая, лирическая. Не только о том, что в нашем обществе нет должного уважения к старикам, но и о них самих, о людях, которые, уйдя на пенсию, пытаются продолжать жить... Мне думается, что каждый из наших актеров старшего поколения заслуживает того, чтобы для него персонально ставили пьесу. К сожалению, это невозможно. И вот Губач написал как будто специально для них. Я вызвал Лилию Юдину, Алевтину Евдокимову, Юрия Каюрова, Виктора Борцова, Афанасия Кочеткова, Анатолия Торопова, Сергея Еремеева и сказал им: «Прочитайте пьесу. Если она вам понравится, мы ее возьмем, а если даже один из вас откажется, брать не будем. Потому что другого исполнителя на сегодняшний день нет». Все согласились.
- А есть в театре артисты, для которых не нашлось роли ни в одном новом спектакле?
- Есть, конечно. Раздавать роли ради удовлетворения актерских амбиций нельзя. Экономика поджимает.
- Да, экономика поджимает, поэтому режиссеры приглашают в свои спектакли звезд, а остальные...
- А почему я должен не давать роли артистам, которые в полной славе и силе, а давать тем, которых никто не знает? Должен вам сказать, что хороший артист всегда сумеет себя показать в эпизоде, в небольшой роли. Были у меня случаи. Актриса несколько лет не играет. Есть возможность ввести ее в готовый спектакль. Говорю: «На! Прекрасная роль!» — «Ну, это не совсем мой план...» — «Тогда жди!» Я ведь отдаю себе отчет в том, почему предлагаю работу именно этой актрисе, а не какой-то другой.
Иногда люди видят себя не такими, какими их видят режиссеры и зрители. Можно сидеть и год, и три, но потом человек «стирается». Вера Николаевна Пашенная, у которой я учился, говорила: «Будет очень трудно в театре. Хватайтесь за каждую работу, за каждое слово». Я помню, что в молодости так и делал. Записывался на радио, играл в массовках, снимался ночами. Во-первых, чтобы заработать какие-то деньги, во-вторых, чтобы учиться у мастеров, с которыми работаешь, и, в-третьих, чтобы заметили.
А потом жизнь все расставляет по своим местам. Есть роли молодые, и, как бы ты хорошо ни выглядел в 60, ты не сможешь сыграть 35-летнего. И когда мне говорят: «Да, но я же в хорошем состоянии...», я отвечаю: «А что делать с мыслями?»
- Правда ли, что Малый театр собирается ставить пьесу главного редактора «Московского комсомольца» Павла Гусева?
- Павлом Гусевым написана инсценировка по роману Альфреда де Виньи «Сен-Мар, или Заговор во времена Людовика XIII» (это не первая его работа в жанре драматургии). Действие, как следует из названия, происходит во Франции XVII века. Здесь тема власти, тема интриг. Можно сказать: «Ах, как это современно!» Но я думаю, что мы вертимся по кругу и возвращаемся к тому, что уже было когда-то сделано, написано, к тому, что с людьми уже происходило сто или четыреста лет тому назад.
- Насколько известно, в этом году вы собираетесь осуществить давнюю мечту — поставить старинный водевиль...
- Да, это водевиль Петра Каратыгина «Чудак-покойник, или Таинственный ящик». Водевили — давнишняя традиция русского театра вообще и Малого в частности. Не случайно все наши великие артисты играли в водевилях. Раньше после драматического спектакля обязательно должны были давать водевиль. Существует даже такой театральный анекдот. Когда заканчивается драма Островского «Гроза», Тихон говорит последние слова над умирающей Катериной: «Хорошо тебе, Катя!» И шепотом добавляет ей на ухо: «А мне еще водевиль играть!»
Много лет назад замечательный режиссер Петр Васильев поставил спектакль «Пучина», где мне посчастливилось сыграть Кисельникова (кстати, сегодня у нас тоже идет «Пучина» в постановке Александра Коршунова тогда у Васильева была идея: после серьезной, трагической «Пучины» дать еще и водевиль. Он выбрал этот водевиль, уже были готовы и режиссерское решение, и декорации. Но руководство отнеслось к замыслу скептически, и спектакль не состоялся. Я думаю об этом водевиле уже более 25 лет. Ставил его в училище. Много раз откладывал этот замысел на потом, но годы-то идут... И решил приступить к его осуществлению: поставить водевиль и сыграть в нем роль, которая мне была предложена Петром Васильевым и которую я так и не сыграл 25 лет назад. Теперь в моем исполнении она «постареет», но, может быть, это даже к лучшему.
- Почему в этом водевиле вам хочется сыграть роль неудачника, «ошиканного актера»? Чем она привлекла вас? По жизни вам не приходилось быть в такой ситуации...
- В спектакле есть монолог актера, который получает наследство. Он говорит: «Я раздам все деньги. Себе оставлю маленькую часть. И на эту маленькую часть открою маленький театр. И соберу там всех ошиканных артистов!» Ради этой реплики стоит играть! Он, может быть, и неудачник, но он добрый человек. Это главное. Об этом пьеса.
Я очень уважаю артистов, которые десятки лет играют «кушать подано». У них семьи и маленькие зарплаты. Очевидно, в семье неприятности: «Брось ты, «кушать подано» может сказать кто угодно!» Бывает, что человек даже уходит из семьи, но продолжает играть «кушать подано». Он, наверное, не талантлив в актерском деле, но он очень предан театру. И за эту преданность таких людей уважают. Это большое мужество — жить так.
А иногда случается, что артист на «кушать подано» уходит и ты понимаешь, что заменить его некем. Точно так же, как артиста на центральную роль. Случайный человек его заменяет — не то! Почему? Тот отдавал все, всю свою любовь театру. И любовь восполняла талант.
Парламентская газета, 13 сентября 2002 года
Татьяна Семашко
03.12.2000
Подробнее
ПОСЛЕ «ГОРЯ ОТ УМА» В МАЛОМ ТЕАТРЕ
Виталий ВУЛЬФ
Когда говорят, что Юрий Соломин занял в Малом театре место, которое занимал Михаил Царев, — это не так.
Когда говорят, что Юрий Соломин занял в Малом театре место, которое занимал Михаил Царев, — это не так.
ПОСЛЕ «ГОРЯ ОТ УМА» в Малом театре
Виталий ВУЛЬФ
Когда говорят, что Юрий Соломин занял в Малом театре место, которое занимал Михаил Царев, — это не так. Изменилась страна, изменились все мы, изменился его родной театр, изменилось отечественное искусство. Прибавилось жесткости и убавилось тонкости, мир стал жесток и груб. А оказалось, что все иначе. В спектакле Сергея Женовача воскресилось утерянное ощущение человеческой теплоты.
Оговорюсь сразу — я прежде никогда не был почитателем таланта Женовача. Его работы в Театре на Малой Бронной мне казались скучны, и вдруг — «Горе от ума».
Малый театр одержал победу. Юрий Соломин — Фамусов моложав, привлекателен и умен. Откровенный консерватор. За каждым словом огромный душевный опыт. Стихи читает с редким юмором, создавая ощущение, что слышишь их в первый раз. В спектакль он внес блеск игры и психологическое остроумие. Его Фамусов — это отклик на сомнительные постановки великой пьесы. Прошлое театра вошло в сценическое пространство как память. Его Фамусов неожиданный и артистичный. Сама стихия игры для него воздух театра. Соломин любит яркую характерную деталь, и в его отточенном рисунке нет никакого быта. Редкая актерская работа. Рядом с ним старые актрисы Малого театра Татьяна Панкова и Татьяна Еремеева — великолепно играют маленькие роли, за ними встает грибоедовская Москва. В артистической пластике Графини бабушки, которую играет Еремеева, не увидишь никакой механической остроты. В подтексте совсем в глубине — давно ушедший и живучий мир тщеславия и всеобщего обмана, и рядом Панкова, играющая ослепительно, легко, умно и саркастично. Ритмичен молодой актер Дмитрий Зеничев в роли Репетилова. В быстроте его слов крупным планом дан характер. Обаятельный и точный артист. В нем истинная лихорадочность и беспокойство. Никакого дела у Репетилова нет. Он искренно рад любым происшествиям. Любым неожиданным встречам. И в яркости, в мастерстве, с каким он ведет свой монолог, — праздник театра.
Как всегда, живой сверхсовременный и сверхироничный Виктор Павлов — Загорецкий и неожидан молоденький Чацкий — Глеб Подгородинский, сыгравший последний акт как прощание с молодостью — сильно, с душевной тревогой ранимого человека. Сергей Женовач, ставя самую театральную пьесу России, открыто признался в любви актерскому искусству и поставил «Горе от ума» увлекательно и театрально, без всякой эксцентрики и пестроты бала. Жаль, что острую игру ума этого спектакля не поддержал художник, ничего не придумавший для той тонкой графики мизансцен, которыми богато новое «Горе от ума». В нем есть главное — преемственность школы, традиции и стиля. След неумирающей культуры Малого театра.
© «Литературная газета», 2000
Виталий ВУЛЬФ
Когда говорят, что Юрий Соломин занял в Малом театре место, которое занимал Михаил Царев, — это не так. Изменилась страна, изменились все мы, изменился его родной театр, изменилось отечественное искусство. Прибавилось жесткости и убавилось тонкости, мир стал жесток и груб. А оказалось, что все иначе. В спектакле Сергея Женовача воскресилось утерянное ощущение человеческой теплоты.
Оговорюсь сразу — я прежде никогда не был почитателем таланта Женовача. Его работы в Театре на Малой Бронной мне казались скучны, и вдруг — «Горе от ума».
Малый театр одержал победу. Юрий Соломин — Фамусов моложав, привлекателен и умен. Откровенный консерватор. За каждым словом огромный душевный опыт. Стихи читает с редким юмором, создавая ощущение, что слышишь их в первый раз. В спектакль он внес блеск игры и психологическое остроумие. Его Фамусов — это отклик на сомнительные постановки великой пьесы. Прошлое театра вошло в сценическое пространство как память. Его Фамусов неожиданный и артистичный. Сама стихия игры для него воздух театра. Соломин любит яркую характерную деталь, и в его отточенном рисунке нет никакого быта. Редкая актерская работа. Рядом с ним старые актрисы Малого театра Татьяна Панкова и Татьяна Еремеева — великолепно играют маленькие роли, за ними встает грибоедовская Москва. В артистической пластике Графини бабушки, которую играет Еремеева, не увидишь никакой механической остроты. В подтексте совсем в глубине — давно ушедший и живучий мир тщеславия и всеобщего обмана, и рядом Панкова, играющая ослепительно, легко, умно и саркастично. Ритмичен молодой актер Дмитрий Зеничев в роли Репетилова. В быстроте его слов крупным планом дан характер. Обаятельный и точный артист. В нем истинная лихорадочность и беспокойство. Никакого дела у Репетилова нет. Он искренно рад любым происшествиям. Любым неожиданным встречам. И в яркости, в мастерстве, с каким он ведет свой монолог, — праздник театра.
Как всегда, живой сверхсовременный и сверхироничный Виктор Павлов — Загорецкий и неожидан молоденький Чацкий — Глеб Подгородинский, сыгравший последний акт как прощание с молодостью — сильно, с душевной тревогой ранимого человека. Сергей Женовач, ставя самую театральную пьесу России, открыто признался в любви актерскому искусству и поставил «Горе от ума» увлекательно и театрально, без всякой эксцентрики и пестроты бала. Жаль, что острую игру ума этого спектакля не поддержал художник, ничего не придумавший для той тонкой графики мизансцен, которыми богато новое «Горе от ума». В нем есть главное — преемственность школы, традиции и стиля. След неумирающей культуры Малого театра.
© «Литературная газета», 2000
25.02.1999
Подробнее
В СКАЗКАХ ЗЛОДЕЕВ НЕ ПРОЩАЮТ
«Коварство и любовь». Малый театр. Режиссер Юрий Соломин
В сказках злодеев не прощают
«Коварство и любовь». Малый театр. Режиссер Юрий Соломин
Декларируемая задача сегодняшнего Малого театра – в сохранении актерских традиций и классического репертуара. В этом смысле у театра не отнимешь благородства, но и не добавишь художественной смелости и эстетических дерзновений. Существенно другое: результаты Малого театра полностью идентичны запросам публики и дирекции. В качестве доказательства этого добротного соответствия желаемого и действительного может послужить премьерный спектакль «Коварство и любовь» Фридриха Шиллера в постановке Юрия Соломина.
Немецкая трагедия в русской интерпретации оборачивается рождественской сказкой, дурно и жалостно заканчивающейся, но при этом не теряющей присущих жанру волшебства и добрых чувств, которые несет с собой любовная история юных Фердинанда и Луизы, принесенных в жертву политической выгоде. В этом смысле «Коварство и любовь» — примечательный пример «тинеджейровского» спектакля, который нужно показывать взрослеющим детям, чтобы «влюбить» их в магию театра, в магию классики. Примечательно, что так спектакль и действует на молодую поросль, роящуюся в театре в дни зимних каникул.
Роскошь дворцовых декораций (сценография Энара Стенберга: поворотный круг с тремя конструкциями: припыленный, темный, но благородно традиционный дом музыканта Миллера (Ярослав Барышев), рококо-салон леди Мильфорд (Елена Харитонова), кабинет Президента (Валерий Баринов) с почти ватиканским убранством — мозаичные настенные панно, широченное многостворчатое окно, как видно, на последнем этаже средневекового замка), исключительное благородство интонаций даже в злых речах и из злых уст, особого рода театральная помпезность, «дыхание старины» – все это способствует ощущению уютного, но полного значения присутствия в истории, неспешно и увлекательно рассказываемой театром.
Если бы Юрий Соломин вместо театральной постановки снимал фильм по пьесе Шиллера, он использовал бы такой нехитрый прием: мир любви юных Фердинанда и Луизы всегда бы являлся зрителям крупным планом, «поцелуем в камеру», а мир политических интриг, мир многолюдный и социальный оставался бы мелким, неразборчивым, слитым с антуражем. Молодая пара – всегда на авансцене, в луче театрального прожектора, чуть приподымающем их над сценой.
Мир любовный и мир политический разведены по разные стороны: в сценах разговора отца и сына выделяются синий костюм жертвенного Фердинанда и красные одежды тирана-убийцы. Фердинанд окрылен, оттого и суетлив, Президент, наоборот, тверд в походке и речи, мужественен и нескрываемо жесток. Фердинанд словно назло отцу живет в другом мире, в другом измерении. Он для своей возлюбленной Луизы — «как лучшее творение Бога». Она для него – такая же. Искренняя инфантильность, беспечная любвеобильность, похоже, серьезно оберегают их от нравственной мутации и способствуют роковому незнанию нравов немецкого двора, беспомощной тепличности. Не случись эта история, кажется, Фердинанд никогда не узнал бы того, что творит, находясь во власти, его жуткий отец – Президент. Момент смерти совпал с моментом созревания.
Ясно одно: миром правит власть худших. Президент и Вурм (Василий Бочкарев) – настоящие политические разбойники, слишком умудренные, продвинувшиеся в опыте правления, чтобы разбирать тонкости любовной горячки людей, очень близких им. Они уже не мастера интриг, как леди Мильфорд, а мастера политического коварства и манипулирования целым народом, именем которого пытается прикрыться Президент в борьбе с сыном.
Умение причинять страдание – это их профессиональный навык, который возвышает над толпой, дает кураж для власти над «простыми». Правда, от теории Раскольникова их отличает понимание не столько того, что «можно убить», они берут выше – убивать нужно, чтобы остаться у власти. В этот раз нужно рассыпать кубики любви, мешающей продвижению во власти. И они это сделают, не морщась, без раскаяния.
Спектакль Малого театра — про то, как иссякает сказка о любви, выдуманная юным сознанием, под гнетом политической интриги. Расстаться с этой иллюзией возможно только лишь через наложение рук.
В отличие от пьесы, в спектакле умирающий Фердинанд не подает руки отцу – свою последнюю фразу Президент говорит себе сам: «Он меня простил», может быть, для самоуспокоения – для этого ему достаточно одной фразы, а, может быть, и для «безмолвных зрителей», послушных хроникеров, которые вставят фразу в «список благодеяний» Президента для очерков по истории Государства, которая только начинается.
«Коварство и любовь» – это, если не ошибаюсь, четвертый спектакль Юрия Соломина. Первые два были сделаны в начале 80-х годов: один в Болгарии, другой в соавторстве с Евгением Весником. В прошлом сезоне художественный руководитель Малого театра решил возобновить свои режиссерскую карьеру и поставил очень недурной спектакль «Лес», где в роли Аркашки блистал Виктор Павлов; там были и другие хорошие моменты. В этом сезоне – вновь пусть скромный, но очень верный успех с Шиллером. Юрия Соломина хочется признать редким именитым актером, на котором не лежит грех дурной и шумно поданной режиссуры.
Павел Руднев
Время MN, 24 февраля 1999 года.
«Коварство и любовь». Малый театр. Режиссер Юрий Соломин
Декларируемая задача сегодняшнего Малого театра – в сохранении актерских традиций и классического репертуара. В этом смысле у театра не отнимешь благородства, но и не добавишь художественной смелости и эстетических дерзновений. Существенно другое: результаты Малого театра полностью идентичны запросам публики и дирекции. В качестве доказательства этого добротного соответствия желаемого и действительного может послужить премьерный спектакль «Коварство и любовь» Фридриха Шиллера в постановке Юрия Соломина.
Немецкая трагедия в русской интерпретации оборачивается рождественской сказкой, дурно и жалостно заканчивающейся, но при этом не теряющей присущих жанру волшебства и добрых чувств, которые несет с собой любовная история юных Фердинанда и Луизы, принесенных в жертву политической выгоде. В этом смысле «Коварство и любовь» — примечательный пример «тинеджейровского» спектакля, который нужно показывать взрослеющим детям, чтобы «влюбить» их в магию театра, в магию классики. Примечательно, что так спектакль и действует на молодую поросль, роящуюся в театре в дни зимних каникул.
Роскошь дворцовых декораций (сценография Энара Стенберга: поворотный круг с тремя конструкциями: припыленный, темный, но благородно традиционный дом музыканта Миллера (Ярослав Барышев), рококо-салон леди Мильфорд (Елена Харитонова), кабинет Президента (Валерий Баринов) с почти ватиканским убранством — мозаичные настенные панно, широченное многостворчатое окно, как видно, на последнем этаже средневекового замка), исключительное благородство интонаций даже в злых речах и из злых уст, особого рода театральная помпезность, «дыхание старины» – все это способствует ощущению уютного, но полного значения присутствия в истории, неспешно и увлекательно рассказываемой театром.
Если бы Юрий Соломин вместо театральной постановки снимал фильм по пьесе Шиллера, он использовал бы такой нехитрый прием: мир любви юных Фердинанда и Луизы всегда бы являлся зрителям крупным планом, «поцелуем в камеру», а мир политических интриг, мир многолюдный и социальный оставался бы мелким, неразборчивым, слитым с антуражем. Молодая пара – всегда на авансцене, в луче театрального прожектора, чуть приподымающем их над сценой.
Мир любовный и мир политический разведены по разные стороны: в сценах разговора отца и сына выделяются синий костюм жертвенного Фердинанда и красные одежды тирана-убийцы. Фердинанд окрылен, оттого и суетлив, Президент, наоборот, тверд в походке и речи, мужественен и нескрываемо жесток. Фердинанд словно назло отцу живет в другом мире, в другом измерении. Он для своей возлюбленной Луизы — «как лучшее творение Бога». Она для него – такая же. Искренняя инфантильность, беспечная любвеобильность, похоже, серьезно оберегают их от нравственной мутации и способствуют роковому незнанию нравов немецкого двора, беспомощной тепличности. Не случись эта история, кажется, Фердинанд никогда не узнал бы того, что творит, находясь во власти, его жуткий отец – Президент. Момент смерти совпал с моментом созревания.
Ясно одно: миром правит власть худших. Президент и Вурм (Василий Бочкарев) – настоящие политические разбойники, слишком умудренные, продвинувшиеся в опыте правления, чтобы разбирать тонкости любовной горячки людей, очень близких им. Они уже не мастера интриг, как леди Мильфорд, а мастера политического коварства и манипулирования целым народом, именем которого пытается прикрыться Президент в борьбе с сыном.
Умение причинять страдание – это их профессиональный навык, который возвышает над толпой, дает кураж для власти над «простыми». Правда, от теории Раскольникова их отличает понимание не столько того, что «можно убить», они берут выше – убивать нужно, чтобы остаться у власти. В этот раз нужно рассыпать кубики любви, мешающей продвижению во власти. И они это сделают, не морщась, без раскаяния.
Спектакль Малого театра — про то, как иссякает сказка о любви, выдуманная юным сознанием, под гнетом политической интриги. Расстаться с этой иллюзией возможно только лишь через наложение рук.
В отличие от пьесы, в спектакле умирающий Фердинанд не подает руки отцу – свою последнюю фразу Президент говорит себе сам: «Он меня простил», может быть, для самоуспокоения – для этого ему достаточно одной фразы, а, может быть, и для «безмолвных зрителей», послушных хроникеров, которые вставят фразу в «список благодеяний» Президента для очерков по истории Государства, которая только начинается.
«Коварство и любовь» – это, если не ошибаюсь, четвертый спектакль Юрия Соломина. Первые два были сделаны в начале 80-х годов: один в Болгарии, другой в соавторстве с Евгением Весником. В прошлом сезоне художественный руководитель Малого театра решил возобновить свои режиссерскую карьеру и поставил очень недурной спектакль «Лес», где в роли Аркашки блистал Виктор Павлов; там были и другие хорошие моменты. В этом сезоне – вновь пусть скромный, но очень верный успех с Шиллером. Юрия Соломина хочется признать редким именитым актером, на котором не лежит грех дурной и шумно поданной режиссуры.
Павел Руднев
Время MN, 24 февраля 1999 года.
30.06.1014
Подробнее
ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИЯ В МАЛОМ ТЕАТРЕ, 30 июня 2014 года
Юрий Соломин и Тамара Михайлова подводят итоги 258-го сезона и рассказывают о ходе реконструкции Малого театра, демонстрация видеосюжета о строительных работах на Основной сцене
26.06.2003
Юрий Соломин: «Мы можем потерять русский театр» — Я НЕ ПОНИМАЮ людей, которые отказываются от Шекспира, Мольера, Шоу (не говорю уже о Чехове, Достоевском, Льве Толстом), мотивируя это тем, что зритель на классику не пойдет.
Юрий Соломин: «Мы можем потерять русский театр»
— Я НЕ ПОНИМАЮ людей, которые отказываются от Шекспира, Мольера, Шоу (не говорю уже о Чехове, Достоевском, Льве Толстом), мотивируя это тем, что зритель на классику не пойдет.
— Я НЕ ПОНИМАЮ людей, которые отказываются от Шекспира, Мольера, Шоу (не говорю уже о Чехове, Достоевском, Льве Толстом), мотивируя это тем, что зритель на классику не пойдет.
19.06.2003
Улыбка Соломина Против мюзиклов - русский водевиль
Улыбка Соломина
Против мюзиклов - русский водевиль
Против мюзиклов - русский водевиль
29.04.2003
Премьера. «Таинственный ящик» П.А.Каратыгин. Юрий Соломин: «Я давно мечтал о водевиле». Водевили – это старинная традиция русского театра вообще и Малого в частности.
Премьера. «Таинственный ящик» П.А.Каратыгин.
Юрий Соломин: «Я давно мечтал о водевиле».
Водевили – это старинная традиция русского театра вообще и Малого в частности.
Юрий Соломин: «Я давно мечтал о водевиле».
Водевили – это старинная традиция русского театра вообще и Малого в частности.
24.10.2002
Юрий СОЛОМИН: «Еще царь Федор Иоаннович советовал — о Руси надобно подумать» «Век» сердечно поздравляет друга газеты, давнего и постоянного своего автора Юрия Мефодьевича Соломина с присуждением ему Государственной премии РФ.
Юрий СОЛОМИН: «Еще царь Федор Иоаннович советовал — о Руси надобно подумать»
«Век» сердечно поздравляет друга газеты, давнего и постоянного своего автора Юрия Мефодьевича Соломина с присуждением ему Государственной премии РФ.
«Век» сердечно поздравляет друга газеты, давнего и постоянного своего автора Юрия Мефодьевича Соломина с присуждением ему Государственной премии РФ.
17.09.2002
Юрий Соломин: Театр — это любовь и талант. Малый начинает свой 247-й сезон
Юрий Соломин: Театр — это любовь и талант.
Малый начинает свой 247-й сезон
Малый начинает свой 247-й сезон
03.12.2000
ПОСЛЕ «ГОРЯ ОТ УМА» В МАЛОМ ТЕАТРЕ
Виталий ВУЛЬФ
Когда говорят, что Юрий Соломин занял в Малом театре место, которое занимал Михаил Царев, — это не так.
Когда говорят, что Юрий Соломин занял в Малом театре место, которое занимал Михаил Царев, — это не так.
30.06.1014
ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИЯ В МАЛОМ ТЕАТРЕ, 30 июня 2014 года
Юрий Соломин и Тамара Михайлова подводят итоги 258-го сезона и рассказывают о ходе реконструкции Малого театра, демонстрация видеосюжета о строительных работах на Основной сцене
Художественный руководитель Малого театра — народный артист СССР Юрий Мефодьевич Соломин
Главная
Новости
Изменения в афише
Премьеры
Гастроли
Репертуар
Отзывы
Фестиваль "Островский в доме Островского"
Малый ТВ
Газета "Малый театр"
Открытая информация
Виртуальная экскурсия
Партнёры
О театре
Попечительский совет
Руководство театра
Актёры
Режиссеры
Художники
Оркестр
Репертуарный отдел
Режиссёрский отдел
Пресс-служба
Музейно-информационный центр
Художественно-постановочная часть
Мемориальная квартира А.И. Сумбатова-Южина
Щепкинское училище
История
Здание Малого театра
Репертуар с 1824 г.
Театральное училище
Спектакли
Труппа театра с 1824 года
Труппа театра с 1917 года
Актеры
Режиссеры
Художники
Звуковой архив
1941-1945
Щелыково
Библиотека Малого театра
Правила вежливости и этикета
Публикации
Памятник А.Н. Островскому
Партнеры
Информационная поддержка
Как добраться?© 2026 Пресс-служба:
press@maly.ru
Заказ билетов (web-касса) (495) 624-40-46
Оценка качества услуг учреждений культуры
Адрес театра:
Москва, Театральный проезд д. 1
телефон: (495)624-42-01
Мы в соцсетях:
Партнёры:
Информационная поддержа
