НАЗВАНЫ ПОБЕДИТЕЛИ МЕЖДУНАРОДНОЙ ПРЕМИИ «ФИЛАНТРОП»

Возглавил заседание председатель Совета попечителей Юрий Мефодьевич Соломин, художественный руководитель Государственного академического Малого театра, народный артист СССР.

НАЗВАНЫ ПОБЕДИТЕЛИ МЕЖДУНАРОДНОЙ ПРЕМИИ «ФИЛАНТРОП»

23 марта 2004 года в резиденции Главы представительства Европейской комиссии в России состоялось итоговое совместное заседание Совета попечителей и жюри Международной премии «Филантроп», присуждаемой за выдающиеся достижения в области культуры и искусства людям с ограниченными физическими возможностями. Напомним, что премия присуждается один раз в два года. Предыдущие вручения состоялись в 2000-м и 2002 году.

Как известно, в состав жюри и Совета попечителей премии «Филантроп» входят известные и признанные деятели культуры, а также ведущие политики. Пожалуй, никакие другие премии и конкурсы не могут похвастаться столь представительным жюри. И, конечно, собрать в одном месте в одно время всех именитых творческих людей, которые оценивали присланные на соискание премии работы, не представлялось возможным. Однако собравшиеся на заседание 23 марта члены жюри представляли практически все номинации премии. О том, насколько серьезно и профессионально принимались итоговые решения о присуждении премии, вы можете судить сами, прочитав имена тех, кто собрался за большим овальным столом в зале резиденции Главы представительства Евросоюза.
Возглавил заседание председатель Совета попечителей Юрий Мефодьевич Соломин, художественный руководитель Государственного академического Малого театра, народный артист СССР. Со стороны Совета попечителей присутствовали его члены: Геннадий Викторович Аничкин, президент фонда «Филантроп»; Василий Александрович Бубнов, председатель Московского союза художников, заслуженный художник России, член-корреспондент Российской академии художеств; Александр Вадимович Ломакин-Румянцев, председатель Всероссийского общества инвалидов; Ричард Райт, Глава представительства Европейской комиссии в Российской Федерации.
Жюри Международной премии «Филантроп» на этом итоговом заседании представляли: номинацию «Театральное искусство» — Лариса Анатольевна Лужина, народная артистка России и Юрий Николаевич Чернов, заслуженный артист России; «Вокал академический» — Владислав Иванович Пьявко, народный артист СССР; «Вокал народный» — Людмила Георгиевна Рюмина, народная артистка России; «Вокал эстрадный» — певица и композитор Раиса Саед-Шах; «Вокал детский» — я Григорий Васильевич Гладков,академик Детской телевизионной; национальной академии России; «Инструментальное исполнение» — Николай Николаевич Некрасов, народный артист СССР; «Композиторы» — Владислав Германович Агафонников, народный артист России; «Изобразительное искусство» — Илья Сергеевич Глазунов, ректор Российской академии живописи, ваяния и зодчества, профессор, народный художник СССР, а также Александр Владимирович Ишин, ректор Государственного специализированного института искусств при Российском международном центре творческой реабилитации инвалидов; «Декоративно-прикладное искусство» — Николай Георгиевич Прохоров, заведующий отделом Всероссийского музея декоративно-прикладного и народного искусства; «Поэтическое творчество» — детский писатель, поэт, переводчик, драматург, лауреат Государственной премии Ирина Петровна Токмакова.
Ю.М.Соломин, уже не первый год работающий в жюри и Совете попечителей премии «Филантроп», сразу обратил внимание присутствующих, что при оценке творчества людей с ограниченными возможностями, представленного на конкурс, необходимо учитывать прежде всего художественный уровень, а уже во вторую очередь — степень преодоления недуга. Поэтому неудивительно, что лауреатами были признаны люди, чьи произведения выполнены на высоком профессиональном уровне, кто давно и упорно занимается любимым делом, достигая поразительных результатов.
В результате оживленного обсуждения членами жюри и Совета попечителей были утверждены 36 лауреатов и один дипломант премии «Филантроп» 2004 года. Лауреатом «Специальной премии за оказание действенной помощи инвалидам и их общественным организациям» стала губернатор Санкт-Петербурга В.И.Матвиенко. Кроме того, было принято важное решение о месте проведения торжественной церемонии вручения премии. Она состоится 4 июня 2004 г. в одном из самых престижных залов Москвы — в Государственном академическом Малом театре России.
После церемонии награждения в Москве запланированы мероприятия чествования лауреатов премии в Женеве, в Европейском представительстве ООН. Это станет реальной возможностью привлечения внимания мировой общественности к российскому проекту и признания его на международном уровне. В программе пребывания в Швейцарии запланированы встречи и консультации с общественными организациями инвалидов, на которых будут обсуждаться вопросы социальной и творческой реабилитации.
Для тех соискателей Международной премии «Филантроп», кто не стал в этом году лауреатом, будут подготовлены сертификаты номи-нантов. Их получат главы регионов, где живут соискатели. Сертификаты будут им вручены в торжественной обстановке, что должно привлечь внимание общественности к творчески одаренным людям с ограниченными возможностями, живущим в разных уголках России. Ведь участие в премии, которая оценивается столь компетентным жюри, — тоже большое достижение. А победа, может быть, ждет впереди...
Но это в будущем. А в тот день, 23 марта, в представительстве Евросоюза в Москве по завершении заседания Совета попечителей и жюри состоялась презентация третьего вручения премии. Перед собравшимися гостями выступили Ричард Райт, Ю.М.Соломин, президент Московской молодежной палаты, глава управы района «Хамовники» В.Г.Азаров, президент фонда «Филантроп» Г.В.Аничкин. Был показан видеофильм о проекте «Международная премия «Филантроп». Презентация завершилась небольшим концертом лауреатов премии прошлых лет и выступлением народного артиста СССР В.И.Пьявко.
В этот же день прошел и благотворительный аукцион в поддержку талантливых людей с ограниченными физическими возможностями. На аукцион были выставлены 22 работы 12 художников-инвалидов. Были представлены живопись, графика, декоративно-прикладное искусство. Некоторые работы являли собой уникальную демонстрацию силы духа. О том, как создаются такие работы, наглядно рассказал видеосюжет. Более половины представленных на аукцион лотов были проданы. Вырученные средства составили авторский гонорар.
Итак, лауреаты премии «Филантроп» 2004 года определены. Впереди, в светлый день июня,— церемония их награждения.

По информации исполнительной дирекции, на соискание Международной премии «Филантроп» за выдающиеся достижения инвалидов в области культуры и искусства в 2004 г. поступило 1208 заявок. В номинации «Исполнительские виды искусств» — 334 заявки, «Художественное творчество» — 359 заявок, «Поэзия» — 503 заявки. На соискание «Специальной премии государственному или общественному деятелю за оказание действенной помощи инвалидам и их общественным организациям» подано 12 заявок. В конкурсе приняли участие жители 13 стран. 12% соискателей принимают участие в премии «Филантроп» второй раз.

Анна ПОСКАЧЕЙ
«Русский инвалид» №5, май 2004

Покойник вернулся на сцену

В Малом театре решили вернуться к истокам. Юрий Соломин поставил водевиль «Таинственный ящик», написанный Петром Каратыгиным в 1843 году.

Покойник вернулся на сцену

В Малом театре решили вернуться к истокам. Юрий Соломин поставил водевиль «Таинственный ящик», написанный Петром Каратыгиным в 1843 году.

На сцене - Франция. То есть, конечно, не Франция, а наше представление об этой стране. Франция как русская идея. Здесь говорят о любви. Здесь оркестры в каждом парке. Духовые влюблены в струнные. И «пень березкой стать мечтает» не только в весенний день, но и в зимний, и в осенний. Все бодры, веселы, и даже корыстные дяди и тети, если вглядеться попристальней, - приятные люди. «Французская жизнь» и стиль водевиля - сливаются.

В спектакле Юрия Соломина все влюблены. Правда, кто - в сундучок с наследством, кто - в барышню. Вернее, в мадемуазель. Но влюблены страстно.

Со дня первой постановки прошло немало времени, к творению Каратыгина возвращались редко, поэтому сюжет стоит напомнить. Здесь всем управляют две сюжетные линии, порой, как и положено, скрещиваясь: борьба за наследство, хранящееся в сундучке, и история немолодого актера (его играет Юрий Соломин), который мечтает о зрительской любви, но получает ее в виде гнилых помидоров. А поскольку актер этот беден и добродетелен, то наследство, конечно, достанется ему.

Любовная линия. Вот влюбленный Эмиль делает глубокий вдох, и - песня льется… Рифмы: «темная каморка» - «сухая корка». Здесь отца называют «батюшка», главная героиня чиста и в платье голубом, а главный герой - кудряв и добродетелен. Глянешь направо - начал стелиться дымок, налево - парочка влюбленных, взявшись за руки, готовится петь.

Возможно, как написано в программке, пора возрождать водевиль. Наверняка можно придумать тысячу побочных уважительных причин. А если рассматривать спектакль вне всего этого, то мы увидим, что из сундука Малого театра достали все водевильные приемы и приемчики и назвали это «возрождением».

С другой стороны, нелепо требовать от бифштекса свойств мороженого. Надо принять эти правила игры - и получить удовольствие. Это возможно. Но и тут есть повод скорчить недовольную мину. Смотрел я этот водевиль и вспомнил слова (не в контексте водевильных дел будь помянут) Достоевского. В одной из статей, посвященных театральному искусству, он писал, что с тоской вспоминает о том, как было весело смотреть, когда на сцене один герой залезал под стол, а другой вытаскивал его за ногу. А тот отчаянно брыкался.

Водевиль нуждается в таких «глупостях».

Итак, если принять эти правила игры и ждать от водевиля куража, трюков, вытаскивания за ногу из-под стола и тому подобных радостей, то тут придется затосковать вместе с авторитетом. Ведь чувствовалось, что препятствия для героев учинены автором водевиля, что образы трафаретны, простодушие - канцелярское, а веселость - казенная. И получился «пустячок», сделанный людьми, которые пустячки не очень жалуют.

Артур Соломонов
Газета, 30 апреля 2003 года

Закончились казавшиеся бесконечными съемки одного из самых масштабных проектов среди многосерийных фильмов последних лет — «Московской саги» режиссера Дмитрия Баршевского по мотивам одноименного романа Василия Аксенова.

...Впечатляет и актерский состав: Инна Чурикова и Юрий Соломин сыграли супружескую пару.

ПЕРВЫЙ ПОКАЖЕТ САГУ

Закончились казавшиеся бесконечными съемки одного из самых масштабных проектов среди многосерийных фильмов последних лет — «Московской саги» режиссера Дмитрия Баршевского по мотивам одноименного романа Василия Аксенова. Серий в «Московской саге» относительно немного — 24, но работа над ней шла более полутора лет. Напомним, что в картине, рассказывающей о судьбах трех поколений московской семьи Градовых начиная с 1925 года, действуют 250 с лишним персонажей, а для съемок интерьеров прошлых лет было специально построено около сотни объектов. Впечатляет и актерский состав: Инна Чурикова и Юрий Соломин сыграли супружескую пару, Александру Балуеву и Ольге Будиной достались роли брата и сестры. В фильме появятся и конкретные исторические персонажи — Сталин, Троцкий, Булгаков. Сергей Безруков, например, воплотил образ сына вождя народа Василия. А Кристине Орбакайте выпала роль по специальности: ее героиня — эстрадная певица. Также в картине снялись Дмитрий Харатьян, Татьяна Самойлова, Илья Носков, Алексей Кортнев, Марина Яковлева и другие. Премьера киноромана состоится на Первом канале.

«Семь дней», 19-25 апреля 2004 г.

Сегодня в нашей студии народный артист СССР Юрий Мефодьевич Соломин и народная артистка России Людмила Петровна Полякова.

«Островский в Доме Островского»

Театральный фестиваль под таким названием откроется в Москве 13 апреля. Свои спектакли по пьесам великого драматурга представят на сцене Малого театра лучшие коллективы России. И, конечно же, не обойдется без хозяев сцены. «Лес», «Волки и овцы», «Правда хорошо, а счастье лучше», «На всякого мудреца довольно простоты»... Эти и многие другие постановки по Островскому не сходят с театральных афиш более 150 лет. О VI Всероссийском фестивале «Островский в Доме Островского» рассказывает художественный руководитель Малого театра Юрий Соломин.

СОЛОМИН: Фестиваль рожден сердцем Островского, который очень любил театр. Лучшего драматурга русского нет у нас в России, хотя у нас много хороших драматургов. Но это тот основатель настоящего русского национального театра. Его отношение к нашему брату артисту. Он очень любил провинциальных актеров. Ведь лучшие пьесы о нашем брате написаны Островским. Я думаю, что для театров очень важно, наверное, привести пьесы Островского и сыграть на той сцене. А если перечислять всех тех, кто когда-то ходил и сидел в зрительном зале, то будет аншлаг, аншлаг из тех великих людей, которые отдавали должное русской драматургии, Островскому, который действительно создал национальный русский театр. И недаром Островский говорил и писал, что народ, который имеет свой национальный театр, должен этим гордиться.

Спектакли по пьесам Островского на сцене Малого театра представят труппы из Архангельска, Вологды, Костромы и Самары. Фестиваль пройдет с 13 по 23 апреля.

Юрий Соломин и Людмила Полякова

- Сегодня в нашей студии народный артист СССР Юрий Мефодьевич Соломин и народная артистка России Людмила Петровна Полякова. Поводом к нашей встрече стало замечательное событие — в Доме Островского, в Малом театре — праздник. 13 апреля здесь откроется VI фестиваль «Островский в Доме Островского». Юрий Мефодьевич, расскажите, пожалуйста, об этом фестивале.

СОЛОМИН: Фестиваль возник 12 лет назад. По истории известно, что Александр Николаевич Островский очень относился к нашему брату-артисту , особенно провинциальным актерам, с большой любовью и уважением. Он даже в своем имении и домик построил для артистов, которых он принимал, безусловно, и артистов Малого театра, с которыми он работал и для которых он писал специально свои пьесы. Вот это отношение его к актерам, оно ведь выразилось в его пьесах. По-моему, в мире нет лучше написанных пьес об актерах, чем написал Островский, — «Без вины виноватые», «Лес», «Таланты и поклонники». Таким образом, мы пришли к мысли в начале 90-х годов, когда с гастролями были проблемы, мы подумали, что это несправедливо и, памятуя слова Островского, его уважение к провинциальным актерам, мы решили организовать этот фестиваль, чтобы в нем участвовали только провинциальные театры. Фестиваль мы проводим раз в два года. На этот фестиваль приглашаются только провинциальные актеры и провинциальные театры — около 30 театров из провинции за это время показали свое искусство московскому зрителю.

- Уважаемые слушатели, как вы понимаете, и Юрий Мефодьевич Соломин, и устроители фестиваля произносят слово «провинция» с большой буквы, потому что, действительно, провинциальные театры — это невероятно интересно, но, к сожалению, мы в Москве их не можем увидеть, если бы не было такого фестиваля.

СОЛОМИН: Вы знаете, я раньше просил извинения у коллективов, когда говорил «провинциальные театры», но дело в том, что провинция — это русское слово, старинное слово, и я произношу его с интонацией благородного человека, потому что я сам из провинции. Я вырос и родился там, поэтому для меня провинция — это очень много.

- Скажите, пожалуйста, существуют ли пьесы Островского, которые до сих пор еще не увидели сцены?

СОЛОМИН: Я думаю, что таких пьес нет. Честно говоря, я специально историей не занимался, но я знаю, что Островский написал 47 пьес, которые все шли на сцене Малого театра, это он написал сам. Еще у него есть три пьесы, будем говорить 2,5, в содружестве с драматургом Соловьевым, но все 47 шли на сцене Малого театра.

- Есть ли у вас любимая пьеса Островского?

ПОЛЯКОВА: К счастью, моя жизнь в театре началась с Островского. И просто окунувшись самого начала, так получилось, что до этого я Островского глубоко и всерьез не играла. А сейчас судьба сложилась таким образом, что практически 5 спектаклей, 5 пьес Островского я сейчас играю. Это стало как бы моей жизнью, моей шкурой. Я сама ловлю себя на том, что я подчас думаю по Островскому, все фразы на слуху, они же все у него афористичные, как пословицы и поговорки. Практически мы сами себя ловим на том, что мы разговариваем подчас текстом Островского. У меня просто еще очень интересно судьба сложилась. Судьба однажды свела с Островским. Как ни странно, это были «Волки» и овцы», которых я сейчас с такой страстью и с таким удовольствием играю. Поэтому, если считать любимая пьеса, то будем считать «Волки и овцы». Была даже однажды статья одного критика, которая называлась «Дважды Мурзавецкая русской сцены».

- География фестиваля «Островский в Доме Островского» как-то изменилась за эти 6 фестивалей, кто отбирает спектакли по России?

СОЛОМИН: Мы этот фестиваль задумали, обратились, естественно, к Министерству культуры, потому что у нас таких денег для проведения фестиваля нет. Надо отдать должное, что министерство нам помогает. Тут нельзя говорить, что это Малый театр один проводит фестиваль. Мы проводим его вместе с Министерством культуры РФ, мы проводим этот фестиваль, выступая в нем как спонсоры той площадки, на которой имеют удовольствие и счастье работать все актеры, приезжающие в Москву. Надо видеть их, когда они выходят на сцену Малого театра впервые, а многие выходят впервые, как они на нее ступают, как они руками касаются пола деревянного, как они смотрят по сторонам. Да, действительно по этой сцене ходили великие русские артисты, в этом зрительном зале сидели и Островский, и Чайковский, и Гоголь, и Пушкин, и Лермонтов, то есть вся великая драматургия, включая Антона Павловича Чехова, который очень уважительно относился к Малому театру. Все они когда-то сидели в зрительном зале Малого театра. Наверное, не каждый театр может этим похвастаться.

Оксана Таран (ведущая), 11.04.2004
радиокомпания «Маяк»

Улыбка Соломина

Против мюзиклов - русский водевиль

В Малом театре состоялась премьера спектакля «Таинственный ящик».

Улыбка Соломина

Против мюзиклов - русский водевиль

На агрессивное засилье американских мюзиклов в нашей столице народный артист СССР Юрий Соломин решил ответить по-своему - старинным русским водевилем. В Малом театре состоялась премьера спектакля «Таинственный ящик». Написанный в первой половине позапрошлого века водевиль Петра Каратыгина поставлен художественным руководителем старейшего московского театра, и он же играет главную роль. Поставлен очень точно, выразительно, ярко, сыгран - блистательно.

При общении с Юрием Мефодьевичем давно уже я заметил, что есть одна тема, прикосновение к которой сразу приводит его в необычное волнение: теплеет взгляд, добреет голос. Это тема актерской преданности своему делу, тема возвышенной и бескорыстной любви артиста к сцене. Сильно прозвучала она в соломинской постановке «Леса» А.Н. Островского, где линия нищего, но благородного провинциального трагика Несчастливцева, противостоящего пошлости и несправедливости окружающего мира, все более набирая высоту по ходу спектакля, в финале становится настоящим его апофеозом. И вот теперь - разумеется, совсем иначе, но с той же пронзительной внутренней трогательностью - звучит эта тема в комедийно-водевильном действе, увлекательном и веселом.

Да, да, конечно, надо говорить и об увлекательности спектакля (ведь в пьесе есть прямо-таки захватывающая интрига), и о его изящной легкости, яркой зрелищности, чему немало поспособствовали сценография недавно ушедшего из жизни великого театрального художника Энара Стенберга и талантливая музыка композиторов Григоря Гоберника и Владимира Мороза. Но самое главное достоинство коллективной работы, заданной, направленной и слаженной Ю.Соломиным-режиссером, состоит, мне думается, все-таки именно в том, как непостижимо тонко и органично введена в безудержную игровую стихию трогательная, проникновенная нота старого артиста-неудачника, с беспредельной искренностью и любовью воплощенного на сцене Ю.Соломиным-актером.

Действительно, необходима большая собственная любовь к театру и такая же в душе живущая любовь к своим собратьям по искусству (ко всем, а не только к «успешным»!), чтобы психологически убедительно возник перед нами этот абсолютный бессребреник, житейски совершенно неприспособленный, даже во всех реальных обстоятельствах почти нелепый, всецело поглощенный одним-единственным стремлением - быть на сцене, играть для людей.

- Ты умрешь в сумасшедшем доме! - раздраженно бросает желающий ему, конечно же, добра друг, дабы подтолкнуть «на путь истинный». - Я умру на сцене, - отвечает он. И это не в драме, а в водевиле, веселая структура которого притом нисколько не нарушается. Вот оно, искусство Юрия Соломина, режиссерское И актерское. Вот он, его безупречный, изысканный вкус.

Центральная нота роли и всего спектакля, пожалуй, с наибольшей проникновенностью звучит в монологе-мечте главного героя, исполняемом Ю.Соломиным особенно прочувственно: «Театрик маленький построю, открою занавес - и ах!..». А театрик этот, оказывается, вот для кого и для чего ему нужен. Собрать «всех бездомных, обшиканных артистов» и самому вызывать их по десять раз на поклон. Чтобы подарить самую дорогую для любого играющего в театре радость!

Вы понимаете? О радости не только для себя мечтает герой Ю.Соломина. И не о славе для себя, не о больших деньгах. Собственно, деньги ему если и потребны, то лишь для того, чтобы расплатиться с долгами, выкупить отданные в залог свои сценические костюмы, ну а как вершина мечтаний - для постройки этого маленького театрика, но опять же - не для собственной какой-то выгоды.

Русский актер П.Каратыгин взял как основу своего водевиля французский материал, от которого в конце концов остались только сюжетная завязка да имена. Пьеса же получилась сугубо русская. Можно даже вспомнить любимого героя русских сказок по имени Иван, который полностью безразличен к богатству, за что и прозван кое-кем дураком. Но богатство под конец как раз ему и достается. А распоряжается он им столь же щедро и бескорыстно, как соломинский герой под занавес.

Надобно поблагодарить за великолепную литературную работу заслуженного артиста России Александра Клюквина, который (уже не впервые здесь, в Малом театре!) сделал современную сценическую редакцию старой пьесы и написал для нее стихи. Исполняет он роль нотариуса тоже великолепно. Интересны и другие актерские работы, которыми радуют народные артисты России Александр Ермаков и Борис Клюев, заслуженные артисты Ольга Пашкова и Алексей Кудинович, артисты Инна Иванова, Варвара Андреева, Алексей Фаддеев. Искрометно выступила в массовых танцевальных номерах (балетмейстер-постановщик - Любовь Парфенюк) большая группа студентов Щепкинского училища и актеров театра.

Словом, Малый во главе со своим художественным руководителем весьма убедительно доказал: не единым мюзиклом бродвейским может и должна жить сегодня отечественная сцена. Более того, наше, игранное на этой сцене давным-давно, даже в так называемом легком, или развлекательном, жанре имеет свои несравненные достоинства. Потому что несет не просто «чистую» развлекательность, смех ради смеха, но нечто гораздо большее - добрую и человечную мысль.

Виктор Кожемяко
Советская Россия, 19 июня 2003 года

Дедушка современного мюзикла ожил на сцене Малого театра

8 апреля на сцене Малого театра зрители смогут снова увидеть водевиль П.Каратыгина «Чудак-покойник, или таинственный ящик», поставленный весной 2003 г. Юрием Соломиным.

Максим Редин «Yтро.ru»

Дедушка современного мюзикла ожил на сцене Малого театра

8 апреля на сцене Малого театра зрители смогут снова увидеть водевиль П.Каратыгина «Чудак-покойник, или таинственный ящик», поставленный весной 2003 г. Юрием Соломиным. Спектакль, правда, прошел всего несколько раз и на время был снят из-за болезни постановщика, который сыграл здесь одну из главных ролей – актера Сен-Феликса. Потом, к большому огорчению всех успевших посмотреть «Таинственный ящик», его возобновление было опять отложено постановкой «Трех сестер». Теперь же водевиль предстанет в несколько обновленном виде: ролью Сен-Феликса Юрий Соломин поделился с Эдуардом Марцевичем, который, как ожидается, и будет играть 8 апреля.
Водевили в Малом – это исконное, то, что наши прапрабабушки и прапрадедушки смотрели перед началом какой-нибудь драмы или трагедии. С одной стороны водевиль был необходим для того, чтобы подождать собирающихся зрителей, а с другой — этот жанр оказывался превосходной актерской школой, через которую прошли все корифеи Малого театра. Нынешние мюзиклы – плоть от плоти водевиля. И Малый театр, который постоянно пытаются уколоть люди годами не видевшие его спектаклей, постановкой «Таинственного ящика» подтвердил свое право называться хранителем традиций русского театра. Спектакль Юрия Соломина очень яркий, пронизанный положительными эмоциями. Со сцены льется живая музыка в исполнении собственного малотеатровского оркестра, ее написали Григорий Гоберник и Владимир Мороз. Художественное оформление сделано Энаром Стенбергом, для которого «Таинственный ящик» стал последней работой в Малом театре. В спектакле заняты Борис Клюев, Александр Ермаков, Ольга Пашкова, Александр Клюквин и другие артисты театра.
Кстати, теперь кассы Малого театра открываются на два часа раньше и работают с 10:00 без обеда. Билеты на «Таинственный ящик» можно приобрести и в web-кассе.
Ближайшие спектакли состоятся на основной сцене 8, 11 и 27 апреля.

Максим Редин «Yтро.ru»

Премьера. «Таинственный ящик» П.А.Каратыгин.

О бедном артисте замолвили слово

Юрий Соломин давно мечтал поставить этот водевиль.

Премьера. «Таинственный ящик» П.А.Каратыгин.

О бедном артисте замолвили слово

Юрий Соломин давно мечтал поставить этот водевиль. Пьеска, некогда переведенная с французского и переделанная П.Каратыгиным (в которой сам он сыграл роль Сен-Феликса на сцене Александринского театра в 1841 году), давно уже манила его не только своей жанровой отточенностью, не только своей блистательной историей (когда-то непревзойденным исполнителем роли Сен-Феликса был В.Живокини) и даже не только давней идеей режиссера П.Васильева возобновить старую традицию игры водевиля после драматического спектакля. Сама тема «маленького артиста», неудачника, живущего одним лишь театром, показалась Соломину заманчивой. Тем более что сам он, как артист, знает, что такое настоящий успех, не обделен ни значительными ролями, ни зрительской любовью.

Думал Юрий Соломин и о том, что нынешнее пристрастие к мюзиклам отнюдь не с Запада на нас неожиданно свалилось, а продолжает одну из замечательнейших традиций русского театра.

Стихи, написанные артистом Александром Клюквиным (он блистательно сыграл в «Таинственном ящике» нотариуса Дюпре), звучат с легкой иронией и – что самое главное! – с отменным вкусом, который сегодня так редко встречается в текстах музыкальных спектаклей. «Таинственный ящик» вообще отличается изысканным вкусом: и сценография не так давно ушедшего из жизни Энара Стенберга, и канкан, лихо и легко исполняемый студентами Щепкинского училища и артистами труппы (балетмейстер Любовь Парфенюк), и вокальные номера (композиторы Григорий Гоберник и Владимир Мороз), и вся атмосфера этого веселого, трогательного зрелища – все исполнено неистребимой любви к театру как делу и смыслу жизни.

Мечта артиста-неудачника Сен-Феликса (сыгранного Ю.Соломиным трогательно и очень искренне) построить «театрик маленький», в котором он соберет ошиканных, освистанных артистов и, сидя в зрительном зале, будет по десять раз вызывать их на поклон, настолько романтична, что герой будто не замечает реальности. Вокруг спорят из-за наследства. А Сен-Феликс пребывает в очередной надежде, что на этот раз все сложится в его актерской судьбе иначе, совсем иначе! И поет Сен-Феликс так трогательно-чисто: «Театрик маленький построю, открою занавес и – ах!..»

Удивительным образом в непритязательном водевиле «Таинственный ящик» сходятся многие и многие мотивы и темы русского театра. Здесь есть свои «маленькие люди» со своими проблемами (Сен-Феликс и его дочь Джульетта, сыгранная Варварой Андреевой воздушно-легко), свои нувориши (ярко, на грани гротеска, играют Инна Иванова госпожу Рапе и Алексей Кудинович фабриканта Мерлюша), свои кичливые аристократы, готовые на все ради увеличения капитала (Баронесса и Барон очень смешно сыграны Ольгой Пашковой и Александром Ермаковым), и даже свой журналист – издатель газеты, «в которой не высмеиваются, а оплакиваются пороки людей», – в этой роли очень выразителен Борис Клюев.

Ю.Соломин-режиссер не чурается и эстрадных приемов. Так, сцена объяснения молодого помощника нотариуса Эмиля (Алексей Фаддеев) и Джульетты проходит на фоне цветного, струящегося, словно в шоу и мюзиклах, дыма. Они поют о своей любви, тянутся друг к другу, а дым меняет цвет, и возникает эффект какой-то совершенно иной, пародийно осмысленной реальности. Здесь вообще никто ни от чего не страдает – как в тех водевилях, которых мы никогда не видели, но о которых читали в множестве мемуарных книг, когда после драмы те же артисты развлекали публику зрелищем забавным, но в меру назидательным. И в этом смысле «Таинственный ящик», поставленный в Малом театре, представляется истинным возрождением жанра, который в какой-то момент истории присвоила себе классическая оперетта.

В одном из интервью Ю.Соломин сказал, что хотел бы посвятить этот спектакль памяти выдающегося сценографа Энара Стенберга. Случилось так, что эта работа стала последней в ряду блистательных работ художника, таким и запомнится Энар Стенберг: красочный задник, в котором угадываются контуры далекого от персонажей водевиля Парижа, легкие столики с уютными лампочками, расположенные то ли в уличном кафе, то ли в кабаре, поднимающаяся и опускающаяся площадка с живым оркестром, мыльные пузыри, летящие сверху во время монолога фабриканта Мерлюша, – мир легкий, подвижный.

Есть старый театральный анекдот. В финале спектакля «Гроза» наклоняется над утопившейся Катериной безутешный Тихон и говорит: «Хорошо тебе, Катя! А мне еще водевиль играть…»

Юрий Соломин замечательно доказал, что играть настоящий водевиль – это иногда лучше, чем оплакивать даже самых высоких героев.

Наталья Старосельская
Культура, 15 мая 2003 года

Малый театр. Премьера. «Три сестры»

Измочаленная за столетие чеховская пьеса, единственная, которая никогда не шла в стенах старейшего московского театра, в постановке Юрия Соломина кажется девственницей, невестой, только готовящейся пойти под венец.

Малый театр. Премьера. «Три сестры»

Измочаленная за столетие чеховская пьеса, единственная, которая никогда не шла в стенах старейшего московского театра, в постановке Юрия Соломина кажется девственницей, невестой, только готовящейся пойти под венец. На этот спектакль вы можете смело вести своих мам и бабушек, которые не выносят всяких там cеребренниковых, мирзоевых и прочий авангард и любят, чтобы в театре все было солидно, очевидно и высокохудожественно. «Три сестры», поставленные Юрием Соломиным, именно таковы. Здесь все чинно и благородно: красивый классический павильон с исторически достоверными интерьерами, картины на стенах, старинные бабушкины сундуки и затейливые ширмочки, а на заднем плане - радующая глаз большая березовая роща. Артисты ведут себя прилично: матом не ругаются и на голове не стоят. Алена Охлупина, Ольга Пашкова, Варвара Андреева, Эдуард Марцевич, Глеб Подгородинский, Александр Ермаков, Александр Клюквин играют старательно, но скромно, не пытаясь перетянуть одеяло на себя, в лучших традициях мхатовского актерского ансамбля, как бы странно это определение ни звучало по отношению к Малому театру, который всегда славился своими колоритными примами и премьерами. Постановщик спектакля Юрий Соломин не самовыражается за счет пьесы, не навязывает ей собственных концепций, а ставит так, как доктор Чехов прописал, - просто и ясно. И от такого наивного, на первый взгляд, подхода уставшая, игранная-переигранная пьеса будто освобождается от груза наслоившихся за век толкований и выглядит свежей и умытой, как на первом свидании. А чеховские слова «хорошо там, где нас нет», звучащие в театре, стоящем в самом центре Москвы, куда так стремились несчастные сестры, придают постановке ноту грустной искренности.

Марина Шимадина
«Личное время» 26.03-08.04

Нынешние чиновники не лучше прежних. Такие же безграмотные и алчные.

Юрий Мефодьевич Соломин — артист театра и кино, народный артист СССР, лауреат Государственных и международных премий, фильм японского режиссера Куросавы «Дерсу Узала» с Соломиным в главной роли был удостоен премии «Оскар».

Нынешние чиновники не лучше прежних. Такие же безграмотные и алчные

Юрий Мефодьевич Соломин — артист театра и кино, народный артист СССР, лауреат Государственных и международных премий, фильм японского режиссера Куросавы «Дерсу Узала» с Соломиным в главной роли был удостоен премии «Оскар». Он режиссер, педагог, профессор Театрального училища им. М.С.Щепкина. Художественный руководитель Малого театра. Сыграл в театре: царя Федора Иоанновича, Хлестакова, Кисельникова, Тригорина и Войницкого, Сирано де Бержерака, Федора Протасова, царя Николая II, поручика Ярового; в кино — Арсеньева (в том знаменитом «Дерсу Узала»), Кольцова («Адъютант его превосходительства»), Телегина («Хождение по мукам»), Звягинцева («Блокада») и множество других ролей. Был министром культуры РСФСР.

— Во-первых, как вы себя чувствуете? Все так беспокоились...
— Хорошо. Нормально... В день столетия Михаила Ивановича Царева сыграл Фамусова в «Горе от ума», потом Тригорина в «Чайке». А после, в санатории, начал репетировать «Три сестры». На прогонах так бегал, что и о болезни забыл.
— Водевиль «Таинственный ящик», где вы танцуете и поете, еще не играли?
— Нет еще. Но надо бы... Хотя теперь ничего наперед не загадываю...
— Испугались, когда стало плохо?
— Да нет... Спасибо нашим врачам, посмотрели, в каком состоянии сосуды, пришли в палату и объявили, что необходима операция. Нужно так нужно! А плохо мне стало после съемок. Я «не доснялся» в большом фильме «Московская сага». Два месяца они меня ждали. Потом досняли, соединили с прежним материалом. Словом, из положения вышли.
— В Москве ловили каждое известие о том, как вы себя чувствуете там, в Италии, куда вам помогли поехать.
— Оказывается, есть такие русские люди! В одну секунду помогли! Я об этом узнал после операции и даже не знаю, чем могу отплатить человеку, который меня своими деньгами спас. Кстати, операцию там мне делали русские врачи... Главный хирург был итальянец — Рипосини, а правая рука его — Игорь Котельников из Новосибирска, и он там оперирует уже 8 лет. И врач-анестезиолог тоже был русский.
— Вернемся теперь, Юрий Мефодьевич, к текущим делам. Наши выдающиеся деятели искусства выражают большую тревогу за судьбу русского репертуарного театра. Недавно Галина Волчек в «Родной газете» прямо говорила, что те, кто намеренно губит и разрушает наш репертуарный театр, не понимают, что на восстановление его уйдет потом лет пятьдесят. Что вы думаете об этом?
— Говорят, все упирается в деньги, в слабую экономику. Но дело еще и в мозгах, совести, сердцах тех, кто руководит культурой. Никогда не поднять экономику, если в загоне будут медицина, образование, наука и культура.
Спрашивают, что может сделать культура, чтобы государство поднялось с колен? Да культура может все! Даже войну помочь выиграть. Достаточно вспомнить, как великая актриса Малого театра Вера Николаевна Пашенная вместе с фронтовой бригадой приезжала на Север, на нашу военно-морскую базу, они играли там Островского «На бойком месте». Один спектакль сыграли специально для трех летчиков, которые готовились лететь бомбить Берлин. Вот что такое искусство! Когда страна слабеет, беднеет, ее полпредами в мире становятся деятели искусств. Но, как только положение чуть-чуть налаживается, власти забывают, чем они нам обязаны. Галина Волчек говорит о пятидесяти годах? А я бы назвал больший срок. Развалить наш признанный во всем мире театр легко, а вот построить заново, духовно вылечить человека и общество — на это потребуется жизнь не одного, а нескольких поколений. Однако в окончательную катастрофу я не верю. И русский театр, и новое кино, которое медленно возрождается и уже дает блестящие результаты, уничтожить нельзя. Будем бороться.
— Тем не менее определенного толка пресса — желтая, полужелтая — организует гонения на академические театры, на театры с традициями, с историей и биографией.
— Отношусь к этой проблеме болезненно. Вечно нам урок не впрок. Я более 15 раз бывал в Японии, снимался там, близко знал великого Куросаву. И Малый театр трижды с большим успехом гастролировал в Стране восходящего солнца, возил Чехова, Островского... Почему, спрашивается, японцы дорожат древним искусством своего театра «Но», глубоко чтят величественный и ритуальный «Кабуки»? Слово «традиция» они произносят с уважением, а мы — с уничижением. Наши радикалы с презрением пишут о «театрах с колоннами».
Вот эти стены в кабинете Ленского, Южина, потом Царева, где и я сегодня сижу... Им уже двести лет, они с самого начала были темно-оливкового цвета. И двери были точно такие, как сейчас, — белые, с золотой лепниной. Почему я должен перекрашивать их? Кому в угоду? Ведь это память. От этого свет и воздух у нас особые, каких нигде больше нет.
— Иные называют ваше искусство старомодным, исчерпавшим себя...
— Я этого не знаю, не слышал… Знаю, что нас, как и прежде, любят люди. Выпускники нашей школы мечтают к нам попасть. Из Малого театра и теперь никто из актеров по своей воле не уходит, текучки, убивающей ансамбль, у нас нет. Вы слышали, какая тишина в зале на «Трех сестрах»? Самое для меня бесценное — когда молодежь так слушает и смотрит Чехова или спектакаль «Коварство и любовь», который идет у нас уже какой сезон.
Перед премьерой шиллеровской трагедии я, постановщик, ждал чуть ли не провала. Но как слушали! Хотя никто никого не «заваливал» на доски сцены, не лапал, не тискал, не хватал за зад. Не ставил «злободневных» политических акцентов, когда Фердинанд угрожал отцу: «Я расскажу, как становятся президентами!..» Молодежь внимала простому и вечному: «Я тебя люблю…» и «Я тебя люблю…» Играя Островского, мы не собираемся угождать десятку театральных умников — «образованцев», по выражению Солженицына, а обращаемся к тысячам людей, которые идут в театр, чтобы получить наслаждение, нравственное очищение, сделаться душевно лучше. Малый театр, слава Богу, имеет своего зрителя и свою нишу в искусстве. Уничтожить это было бы преступлением и трагедией для людей, для страны, для народа.
— Вспоминаете ли вы свое «советское прошлое»? Не без помощи «толкователей» молодежь думает, что в те годы в искусстве все было «темно и пусто»...
— Политическая цензура была ужасной. И конъюнктурные ремесленные пьесы приходилось играть в немалом числе. Но при всех человеческих трагедиях, гонениях на гениев, тотальном угнетении вдруг рождался, существовал десятилетиями великий театр. Здесь — тайна выживаемости, даже при невыносимых условиях. Возможно, именно сопротивление обстоятельствам и рождало мощную энергию творчества…
Сегодня пытаются зачеркнуть театр советского времени. Мол, все были приспособленцами-конъюнктурщиками, стукачами или жертвами режима. Но нельзя не помнить, что кое-что первородно важное в искусстве театра власть нам сохранила. Русскую театральную школу, например.

Требуя служения «коммунистической идее», она, власть, приняла на себя полное обеспечение театра. Думаю, что и сегодня без поддержки «сверху», при слаборазвитом меценатстве современному театру с его цехами, зданиями, машинерией, труппами, иногда с живым оркестром не уцелеть. Я говорю лишь о талантливых коллективах. В спешке в Москве наоткрывали много лишних. Есть и совсем изжившие себя. Но решать — кто есть кто? — следует очень осторожно. «Судьями» опять могут стать чиновники, которые сегодня нисколько не лучше прежних. Такие же безграмотные и алчные.
— А новой драмой, так называемым черным театром с его патологией, уличным языком вам не приходилось интересоваться?
— Только в той степени, в которой с этим знакомит телевидение. У нас, в Малом, мы такое не ставим. Ругаться матом — пожалуйста, но в свободное от работы время где-нибудь на задворках. А в театр ходят дети и подростки. Мы отвечаем за них. И люди старшего поколения — больших знаний и культуры — не принимают этот тип театральных «новаций».
— Число соблазнов, актерских возможностей сегодня очень возросло. Артист-звезда, который снимается, занят в антрепризе, прекрасно зарабатывает, может прийти к вам и поставить ультиматум: «Дайте свободные дни! Если нет, то до свиданья, я из театра ушел...»?
— Пока такого у нас не бывало. Хотя многие актеры заняты на стороне, но Малый театр по-прежнему остается главным в их жизни. Когда просят, скажем, переставить спектакли и высвободить «окно», иду навстречу. С этой стороны опасность разрушения нам не грозит.
— Вас побаиваются в театре?
— Не знаю... Хочется, чтобы уважали. Но, может быть, и боятся. Потому что начальник. Могу ущемить в ролях, в зарплате, в званиях. Чаще других приходят актеры среднего возраста с жалобами на то, что мало играют, что звания задерживаются. Я говорю: «Стоп! Звания — да. Пожалуйста. Роли — нет».
— Почему вам легче дать звание, чем роль?
— Роль — она ведь должна найти артиста. Артистов у нас много. Молодые должны расти, и надо о старших, о ветеранах думать. Вот только что у меня была Элина Авраамовна Быстрицкая. Я обязан позаботиться о ней. Она много сделала для Малого театра. Или Демина Галина Яковлевна, которая сейчас уже не очень здорова, но актриса блестящая. Кто не видел Варвару Николаевну Рыжову, пусть идет и смотрит Демину — она из великой плеяды замечательных наших «старух». Подлинная русская театральная школа. А народность, яркость, чудесный юмор — от провинциальной сцены, на которой Галина Яковлевна начинала. И о Татьяне Петровне Панковой надо думать, и о Еремеевой, Ликсо, Солодовой... Они — лицо, слава, марка коллектива. Но возраст есть возраст. Я назвал шесть замечательных актрис. А в репертуаре за один сезон выпадают только две или три «пожилые» роли.
— А этим немолодым людям по-прежнему хочется играть?
— Очень хочется! Николай Александрович Анненков, когда ему было девяносто восемь лет, зашел, помню, сюда, в кабинет, и, не снимая пальто, так требовательно, строго спросил: «Ты подумал о моей перспективе в театре?!» В глубокой старости Театр — единственный Дом, который остается с актером до конца.
— Что за странная привязанность к Чехову в нынешнем Малом? Никогда раньше Чехов так много не шел на щепкинской сцене. Он же всегда был «собственностью» Художественного театра.
— Видите на стене портрет Александра Павловича Ленского? Начинающий драматург Антон Чехов пришел к великому актеру и еще до того, как МХТ родился, принес ему свою раннюю пьесу «Леший». А Ленский пьесу ему не только зарубил, но, сделав множество замечаний, посоветовал молодому автору драматургией больше не заниматься. Наверное, Антон Павлович обиделся, однако вступил с Ленским в переписку и, переделывая «Лешего» на «Дядю Ваню», его замечания учел.
Потом Чехов уже был весь во МХАТе, но, как ни странно, огорчив мхатовцев, «Дядю Ваню» опять понес в Малый. Видимо, очень ему хотелось, чтобы пьесу сыграли корифеи щепкинской сцены. В своей манере и интонации, другой, чем в Камергерском переулке. Но репертуарный комитет не разрешил тогда эту постановку на Императорской сцене.

После революции в Малом театре Чехов долго не шел. Лишь в 60-е годы Борис Андреевич Бабочкин поставил «Иванова». Я там был занят в эпизоде, играл слугу Петра. Затем Игорь Владимирович Ильинский поставил «Вишневый сад». Потом Борис Морозов — «Лешего», Сергей Соловьев — «Дядю Ваню», я — «Чайку», Виталий Соломин — «Иванова», теперь я — «Три сестры». Мы решили, что сыграем всего Чехова. Сейчас, кроме «Иванова», все пьесы в репертуаре. После смерти Виталия Соломина, постановщика и исполнителя главной роли, мы решили не вводить нового актера. Пусть талантливый и оригинальный «Иванов» останется в памяти людей таким, каким он был.
— У вас, как у режиссера, в чем заключалась побудительная причина поставить «Три сестры»?
— Это пьеса об интеллигенции, об армии, неустроенности тех и других. О человеческих чувствах. Там же сплошные любовные треугольники. Сколько раз в письмах Чехов пишет о своем стремлении в Москву! Из Ялты, где жил одиноким и больным. Из Ниццы, где пытался отдыхать. И в письмах к Книппер звучит эта тоска — мечта о Москве. Так что сестры говорят о Москве, повторяя устремленность самого Чехова, они чувствуют, как он. Почему они не уезжают в Москву?..
— В самом деле, почему?
— Да денег у них нет. Такая вот простая причина. Вершинин говорит, что всю жизнь мается. Железная кровать... Печка дымит... Почти как у многих наших офицеров...
— Зачем вы в начале и в конце спектакля читаете чеховский текст? Там очень сильно звучит слово «провинция». Что-то о том, что, не дай бог, жить в российской провинциальной глуши...
— В провинции и тогда было тяжело, и теперь. Деятелям культуры, и учителям, и офицерам. Ольга с Ириной — учительницы...
— Чехов Чеховым, но по-прежнему лидером и кумиром для вас остается Островский. Судя по афише, все нынешние наши театры его активно ставят. Почему?
— Он живой и вечный. И вот уже сто лет «репертуарный» и в провинции и в Москве. Тут одна причина — его гений. Но выбор пьес в зависимости от времени меняется. Сегодня востребованы «экономические пьесы» Островского, то есть о капиталах, о деньгах. «Свои люди — сочтемся», «Волки и овцы», «Не было ни гроша, да вдруг алтын», «Трудовой хлеб»... В советское время они принимались по-другому. Замечательные, но как бы не про нас. Частных банков тогда не существовало. Кредитов под проценты никто не брал, долговых бумаг не подписывал. Землей тоже не торговали. Да и денег больших у людей не было. Если кто и копил, то тайно. Да и обманывали на весьма жалком уровне.

Когда Леонид Андреевич Волков ставил в Малом театре «Свои люди — сочтемся» с Любезновым, Анненковым, Владиславским, Белевцевой, Эллой Долматовой — я там слугу Тишку играл, — пришлось экономиста приглашать. И он нам долго втолковывал, что такое закладные, проценты, долговая яма... А мы ничего не понимали. Многие сцены пришлось вымарывать, потому что и зритель не понимал.

Только Жарову с Ильинским удалось уже не в Островском, а во «Власти тьмы» Толстого исполнить диалог Митрича и Акима о земельном банке. В зрительном зале дикий хохот стоял, пока два замечательных артиста рассуждали о том, что есть такая «банка», где тебе сначала дадут деньги, а потом с помощью процентов обдерут до липки.

Сегодня появились и банки, и ЧАРы, и грандиозные аферы Березовского, и долговые ямы — тюрьмы для олигархов, не уплативших налоги. Все стало понятно. Сцены, которые раньше вымарывали, теперь самые для зрителя интересные. Люди спрашивают в антрактах: «Неужели это Островский так давно и так точно про нашу сегодняшнюю жизнь написал?»
— Что это за Ассоциация русских театров в республиках России и СНГ, которую вы возглавляете?
— Это объединение театров, работающих на русском языке. В Казахстане, например, их 16. Все существуют, живут трудно.
— Когда вас выбрали председателем?
— В 1992-м позвонили из Чувашии, из Йошкар-Олы, и сказали, что у них возникла идея, они посоветовались и выбрали главой ассоциации меня. Я сказал, что идея меня греет. Сохранение русскоязычных театров — это сохранение нашего национального достоинства. Вместе с Министерством культуры из бюджетных денег мы помогаем материально актерам, режиссерам. Как известно, в республиках ситуация с русской культурой, с русским языком зависит от доброй или злой воли высшего начальства. В Башкирии и Татарстане к русским театрам относятся хорошо. В Казахстане тоже. Недавно в Алма-Ате даже юбилей русского театра праздновали. Но когда республики отделились, стали полностью или частично самостоятельными, большинству коллективов жить стало совсем плохо. Где-то русские театры вообще исчезают. В Чувашии, например, положение критическое. Там даже вывеска Русского драматического театра была уничтожена. А ведь там была хорошая база, хороший директор, теперь ничего не осталось. Коллектив развалили до основания. Убрали способного молодого главного режиссера — сына знаменитого Георгия Константинова, крупнейшего провинциального постановщика, имя которого носил театр. Я его хорошо знал, ездил в Йошкар-Олу играть в его спектакле царя Федора Иоанновича. Получал большое творческое удовольствие.

Теперь центр ассоциации переведен в Москву. Отсюда легче с помощью министерства, федеральной власти влиять, мешать несправедливостям. Здесь же легче и деньги находить. Мы работаем, чтобы внимания и помощи русским театрам было больше.
— Но вы не бросаете и другой фестиваль, посвященный А.Н.Островскому…
— Да. Шестой по счету, он состоится в апреле нынешнего года, потому что 12 апреля — день рождения великого драматурга. В фестивале участвуют только провинциальные театры. Как бы по желанию самого Александра Николаевича, который лучшие свои пьесы — «Лес», «Таланты и поклонники», «Без вины виноватые» — посвящал актерам русской провинции, а у себя в Щелыково даже дом для них отдельный построил, чтобы они приезжали и играли для него. За десять лет существования фестиваля на нашей большой сцене постановки Островского показали более двадцати коллективов России.
— За время нашего разговора вы несколько раз коснулись темы дома, семьи...Что это значит для вас, у которого есть дача, квартира, жена, дочка, внучка?
— Мне повезло, что у меня в доме сплошь творческие люди. С женой мы вместе работаем в училище. Я ей абсолютно доверяю. Дома по вечерам продолжаются разговоры о театре, об учениках.
— Говорят, что Ольга Николаевна в училище находится с утра и до вечера. А обед-то кто готовит?
— Иногда мы здесь, в театре, обедаем. Иногда — дома.
— А дочка и внучка что делают?
— Они музыкантши, пианистки, живут сейчас в Англии. Дочь окончила Московскую консерваторию, работала в Малом театре концертмейстером, теперь в Англии — педагог. Внучка одно время жила у нас, и мы ею много занимались, начали учить музыке. Теперь она учится в Лондонской музыкальной школе. До Академии музыки еще не доросла. В этом году стала дважды лауреатом Международных конкурсов пианистов в Лондоне и на Кипре. Все участники были взрослые, а она одна — тринадцатилетняя. Еще получила особый приз жюри.

Мы с женой не очень верили в ее успехи. Но вот однажды Ольга Николаевна пошла на концерт в Консерваторию, купила журнал «Фортепьяно», начала его листать и вдруг прочитала: «Наши победы в Лондоне», а в списке победителей увидела имя Александры Соломиной.
— Саша бывает в Москве?
— Она каждые три месяца прилетает домой, чтобы заниматься с нашими педагогами. Потому что русская музыкальное школа, наверное, лучшая в мире.
— В этом году как молодому обещающему таланту в Москве ей дали престижную премию «Триумф».
— Моя жена — Сашина бабушка — отдает ей много сил и внимания. И мама — педагог тоже. Но очень многое зависит от нее самой. В свои небольшие годы она удивительно разумная и ответственная. Все понимает. Этим пошла в дедушку... (Смеется.)
— Вы такой разумный?
— Хотелось бы...

Беседовала Вера Максимова
«РОДНАЯ ГАЗЕТА» № 11(46), 19 марта 2004 г., полоса 13

Русский водевиль — это жанр, который должен возродиться,

считает художественный руководитель Малого театра Юрий Соломин. «Таинственный ящик»...

Малый театр впервые за свою богатую историю обратился к пьесе А.П.Чехова «Три сестры»...

Русский водевиль — это жанр, который должен возродиться,
считает художественный руководитель Малого театра Юрий Соломин.

Малый театр впервые за свою богатую историю обратился к пьесе А.П.Чехова «Три сестры». В прошлом месяце ее постановку завершил художественный руководитель прославленной труппы, народный артист СССР Юрий Соломин. Юрий Соломин — гость программы «Культурный вопрос».

- Какое-то время тому назад вы попали в больницу, в Италии находились. Потом приехали и, вместо того чтобы продолжать лечение, принялись тут же за репетиции «Трех сестер». Может быть, вы скоро и на сцену выйдете в спектакле?

СОЛОМИН: Я уже вышел, я играл «Горе от ума». Дальнейшее, думаю, пока надо попридержать, как все мне советуют. Потихонечку буду играть один спектакль.

- Сегодня, когда смотришь ту или иную версию «Трех сестер», видишь, что режиссер каждый раз находит, что открыть плохое в этих людях. А вы нашли возможность их показать очень хорошими людьми. Кстати говоря, это меняет и реакцию зала.

СОЛОМИН: Это ведь все написано у Чехова, я не сделал никакого открытия...

- Любой режиссер, когда приступает к репетициям, он что-то такое знает об этой пьесе, чего не знают другие. Что вы такого узнали о Чехове за время репетиций, чего, как вам кажется, сегодня недостает другим постановщикам?

СОЛОМИН: Я себя поймал на том, что пьесу я знал давно, со школьной скамьи, видел очень много спектаклей, и что-то меня раздражало, какая-то плаксивость раздражала, непонятность — в старых спектаклях... В новых, пятилетней давности спектаклях я не понимал, почему людей интересует что-то, о чем Чехов не писал. Поэтому я начал просто читать его записные книжки. И вот там все как раз оказалось просто и понятно.

- Вы в минувшем сезоне поставили обыкновенный русский водевиль «Таинственный ящик». И вдруг почувствовалось, как этот жанр востребован. Когда можно будет этот спектакль увидеть? И предполагаете ли вы, что кто-то еще или вы сами будете ставить и дальше водевили?

СОЛОМИН: Эта идея у нас существовала давно, и вот она осуществилась. Одно время просто это не советовали делать. Вот этот водевиль с 1973 года так у меня в голове сидит... Потом в училище я попробовал, и даже играли в филиале студенты, и это было неплохо. И вот несколько лет потребовалось для написания музыки, стихов, разработки всей. И когда все у нас было готово, даже музыка была записана, аранжирована, вот тогда мы начали репетировать. Но вообще, водевиль русский — это жанр, который должен возродиться, должен существовать. Самое главное, что зритель получает удовольствие.

- Когда этот спектакль вернется на сцену, и кто будет играть?

СОЛОМИН: Премьеру у нас играли только три раза в прошлом году. Сейчас мы репетируем, центральную роль будет играть Эдуард Марцевич. Будем надеяться, что 8 апреля это свершится.

радиокомпания «Маяк»

В этот радостный весенний день Государственный академический Малый театр от всего сердца поздравляет Вас с замечательным праздником — 8 Марта!

Огромного Вам счастья, крепкого здоровья, душевного тепла, творческих успехов и хорошего настроения! А мы, со своей стороны, будем стремиться к тому, чтобы встречи с искусством Малого театра приносили Вам радость!

С любовью и уважением,

Художественный руководитель

Ю.Соломин

Генеральный директор
В.Коршунов

ЮРИЙ СОЛОМИН: «Будем бороться»

Мы в большой тревоге за судьбы русского репертуарного театра. То проходит слух о том, что государственные театры вот-вот снимут с дотации.

ЮРИЙ СОЛОМИН: «Будем бороться»

Мы в большой тревоге за судьбы русского репертуарного театра. То проходит слух о том, что государственные театры вот-вот снимут с дотации. То новый председатель комиссии по культуре, в Госдуме, Иосиф Кобзон заявляет, что театров слишком много и следует больше внимания уделять эстраде и цирку. Звучит и повторяется циничная фраза о том, что нужны не актерские труппы, а только стены, площадки, пустые театральные дома.

Едва случается в нашей жизни какая-то резкая перемена, и все прежнее в искусстве мгновенно перестает нравиться.

Почему японцы дорожат древним искусством своего театра «Но» и глубоко чтят величественный ритуал «Кабуки»? Они слово «традиция» произносят с высоким уважением, а мы с уничижением. Кажется, что кто-то намеренно губит и разрушает русский стационарный репертуарный театр. Разрушат, а потом лет через пятьдесят начнут с великими трудами восстанавливать. Говорят, все упирается в деньги, в слабую экономику, а я считаю, что экономику нам никогда не поднять, если в загоне будут медицина, образование, наука и культура. Только с их помощью можно восстановить могучее государство.

Спрашивают, а что может дать культура, чтобы страна поднялась с колен? Культура все может. Например, войну выиграть или предотвратить войну! Когда страна слабеет, беднеет, ее полпредами в мире становятся деятели искусства. Но как только положение чуть-чуть налаживается, власти забывают, чем они нам обязаны. Развалить наш признанный во всем мире театр легко, а вот построить заново, духовно вылечить человека и общество – на это потребуется даже не пятьдесят лет, а жизнь нескольких поколений.

Однако в окончательную катастрофу я не верю. И наш театр, и новое кино, которое возрождается и уже дает блестящие результаты, уничтожить нельзя. Будем бороться.

«Новые известия», 1 марта 2004 года

Худшее - враг хорошего

В Малом театре появились «Три сестры» в постановке Юрия Соломина

Тяжелые люди живут в доме Прозоровых.

Худшее - враг хорошего
В Малом театре появились «Три сестры» в постановке Юрия Соломина

Тяжелые люди живут в доме Прозоровых. Ирина (Варвара Андреева) в первом акте хохочет так, словно в именины приняла ударную дозу кокаина, а потом весь спектакль рыдает, точно у нее ломка. Маша (Ольга Пашкова) всем говорит гадости. Ольга (Алена Охлупина) ноет, словно вьюга за окном. Один здесь хороший человек, да и тот Кулыгин.
С пьесой Чехова случился тот же скверный анекдот, что происходит со всеми классическими пьесами в современной постановке. Все положительные герои оказываются невыносимыми занудами, все театральные злодеи - симпатягами. В любом «Гамлете» последних лет Гамлет выходил невнятным нытиком, зато Клавдий был душкой и умницей. В «Братьях Карамазовых» в Театре Маяковского из всей достоевской семейки симпатии зала вызывал только Федор Павлович с его коньячком и «цыпленочком». Ровно то же произошло в «Трех сестрах». Рогоносец, пошляк, подхалим, человек в футляре стал самым симпатичным персонажем спектакля. По ходу дела он демонстрирует деликатность, такт, доброту - все фирменные свойства чеховского героя. В финале он держит над сестрами черный зонтик, укрывая их от дождя, и нехитрая метафора вполне работает: только житейская мудрость да здравый смысл Кулыгина могут спасти этих вздорных женщин.
Кулыгина играет Валерий Бабятинский. К премьере в театре выпустили газету, где актеры высказываются о своих героях. Так вот, Бабятинскому принадлежит самое здравое высказывание о пьесе: «Мне кажется, у Чехова есть этакая улыбка, снимающая лишний пафос, - рассуждает он. - Он слегка ироничен, и в этом его изюминка».
Кажется, Юрий Соломин думал о чем-то похожем, когда брался за «Сестер». Во всяком случае, он позволил Глебу Подгородинскому сделать из Тузенбаха омерзительного человечка, даже не человечка, а какое-то кафкианское «насекомое существо». Подгородинский впервые сыграл Тузенбаха так, что стало ясно, отчего это Ирина целых пять лет не может решиться принять его предложение. «Одним бароном больше, одним бароном меньше», - вполне достойная эпитафия этому ничтожеству.
В своей газете Соломин не без удовольствия процитировал чеховскую запись, так напоминающую ленинский приговор интеллигенции: «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую». Наверное, он склонен был отнестись к чеховским героям с иронией. Однако тут надо было идти до конца и ставить «Сестер» так, как они этого заслуживают: как черную комедию про провинциальных истеричек и туповатых военных, над которыми автор откровенно издевается.
Этого Соломин, к сожалению, испугался. Или, может, решил, что в академическом театре такие эксперименты с классиком непозволительны. В результате почти все его актеры не верят ни единому своему слову. Хорошо поставленными голосами они подают классические реплики и романтизируют своих героев. Но, несмотря на все их усилия, соляная кислота чеховской иронии разъедает риторические конструкции про «счастье труда» и «жизнь через двести-триста лет». Когда красивый здоровенный военный Вершинин (Александр Ермаков) с надрывом произносит: «Жена опять отравилась. Такая неприятность», - публика хихикает: чеховский фарс пробивается наружу, как бы ни старались актеры его облагородить.
Чеховские интеллигенты выглядят сегодня чистыми инопланетянами. Никакие усилия по перевоплощению не позволяют актерам отождествиться с этими ленивыми, истеричными, иррациональными созданиями. И когда Чебутыкин (Эдуард Марцевич) заплетающимся языком сообщает партеру: «Может быть, я и не человек, а только делаю вид, что у меня руки и ноги», - партер склонен ему поверить.
И только ловкий, добрый, законопослушный, тщеславный, затянутый в сверкающий мундир преподаватель гимназии Кулыгин кажется единственным живым человеком среди этих странных существ под названием «интеллигенция».

Ведомости, 18 февраля 2004 года
Виктория Никифорова

Квартет невозвращенцев.

В Малом театре завершен чеховский цикл.

В Малом театре Юрий Соломин представил публике свою версию постановки знаменитых «Трех сестер»

Квартет невозвращенцев.

В Малом театре завершен чеховский цикл.

При жизни Чехова у Малого театра с его драматургией отношения как-то не заладились. Все его подтексты, «подводные течения» и прочие нюансы «новой драмы» вековой давности были не в ладу с актерскими традициями императорской сцены, хотя и она жаждала реформ. В советские времена Чехова в Малом ставили нечасто и без явных открытий. Зато в последние годы случилась целая обойма чеховских постановок, а Малый переплюнул даже МХАТ, носящий имя драматурга, имея в своем репертуаре целых четыре названия: «Вишневый сад», «Дядю Ваню», «Чайку» и «Три сестры». Известно, что некоторые продвинутые театральные деятели современности предлагают наложить мораторий на постановку чеховских пьес. При всей абсурдности позиций понять их все-таки можно, хотя бы в том, что суперпопулярность Чехова отчасти тормозит продвижение «новой драмы» нынешнего образца и очередных «новых форм». Правда, справедливости ради стоит заметить, что эта драма даже к минимальной конкуренции не способна. А что касается «новых форм», то герои чеховских произведений сегодня и поют, и пляшут, и зачастую ведут себя как отвязные авангардисты. И между прочим, самые крутые из нынешней волны молодой режиссуры в своих ближайших премьерных постановках обещают нам встречу не со своими современниками, но с такими же «крутыми» классиками. Но сегодня не о них. В Малом театре его художественный руководитель Юрий Соломин представил публике свою версию постановки знаменитых «Трех сестер», которые до сего дня на старейшей московской сцене никогда не шли. И здесь позвольте на минуточку впасть в банальность. Все-таки самое хрестоматийнейшее классическое произведение ныне ставится не ради него самого (если пьеса перешагнула вековой рубеж, то автоматически доказала свою гениальность), но ради его сопряжения с болевыми точками сегодняшней действительности. Юрий Соломин «Трех сестер» от нашего времени подчеркнуто дистанцировал. Как вечное от суетного, настоящее от суррогатов. О чем лично и заявил в прологе и эпилоге своего спектакля, где звучит его «закадровый» голос, повествующий о том, что там лучше, где нас нет. Этот голос внятно настраивает на то, что мы увидим историю, случившуюся давным-давно, идеальную и единичную, которой можно посочувствовать, но весьма отрешенно. А между тем синдром «трех сестер» по-прежнему существует, и даже в далеко не идеальной современной Москве, в которую так стремились и не попали барышни Прозоровы. В весьма обостренном состоянии, спровоцированном не столь далекими социальными катаклизмами. Малый же предпочел «прекрасное далеко». Юрий Соломин не рискнул или просто не захотел сочинять какие-либо концепции, предпочтя традиционно актерское прочтение пьесы, развернутой на подмостках в такой же традиционно красивой сценографии. Художник Александр Глазунов выстроил весьма замечательную саму по себе декорацию, правда, кочующую из одного чеховского спектакля в другой. Панорама усадебного парка, деревья, пруд, в центре — вращающийся павильон, представляющий интерьеры дома Прозоровых. Зритель, как водится, встречает всю эту красоту аплодисментами. А далее — по тексту. Неспешно, подробно и уверенно. Соломин не собирается никого «удивлять». Но за неимением остального предполагается, что основное удовольствие зритель должен получить от актерской игры, которая, по неписаным законам, в Малом театре вроде бы традиционно хороша. Тот, кто пристрастно наблюдает за жизнью театра, давно уже успел уяснить, что хороша она все же лишь в том случае, если режиссерски направлена и огранена. Даже при том, что постановщик по старинке «умирает» в актерах. Вспомните хотя бы спектакль «Правда — хорошо, а счастье лучше» Сергея Женовача, признанный безусловным первым «гвоздем сезона» минувшего. В соломинских «Трех сестрах» знаменитый актерский ансамбль парадоксальным образом то возникает, то исчезает, распадаясь на отдельные солирующие партии, не всегда пребывающие в гармонии. По-прежнему на высоте старшее поколение актеров Малого, представленное здесь Галиной Деминой (Анфиса), Валерием Бабятинским (Кулыгин) и Эдуардом Марцевичем (Чебутыкин). Последний особенно хорош, потому что обладает своей личной «историей», которую тянет, не обрывая нити, из прошлого в будущее, весьма, впрочем, неопределенное. Здесь он, обычно вечно пьяненький приживал, едва ли не «хранитель дома», его устоев, живой, темпераментный, непосредственный, умеющий и скрывать свои чувства, и нервно, ерничая, выплескивать эмоции. Да и Кулыгин — Бабятинский, прекрасно осведомленный о двойственности своего положения, такую же двойственность существования и демонстрирует: недалекий и суетливый «сухарь», то и дело роняющий затасканные фразы, и безнадежно влюбленный в собственную жену человек, способный на понимание и прощение. Само же семейство Прозоровых выглядит достаточно обычно и обыденно. О тонкости чувств, мимолетности нюансов, душевной эволюции говорить не приходится. Разве что старшая сестра Ольга (Алена Охлупина) старается «жить» на сцене в предлагаемых обстоятельствах. Остальные две отчаянно играют в «трагедии», подлинные и мнимые. Причем по-разному. Ирина (Варвара Андреева) свое стремление к детской непосредственности доводит до нелепости. Кажется, что празднуются именины не 20-летней барышни, а трехлетнего младенца, так она суетится, экзальтированно выкрикивая пассажи о труде, закатывая глаза и заламывая руки. И что здесь мог полюбить по-настоящему непосредственный, искренний и тонкий Тузенбах (Глеб Подгородинский)? Разве что свою противоположность. Маша же (Ольга Пашкова), наоборот, не снимает с лица застывшей маски высокомерного презрения, а финальная истерика поэтому кажется абсолютно вставным номером, не слишком виртуозно исполненным. Брат Андрей (Александр Клюквин) на их фоне выглядит приемышем, потому что куда более спокоен и нормален, одновременно и принимая свою незавидную участь, и обреченно бунтуя против нее. Впрочем, с подобной супругой Наташей (Инна Иванова), традиционно шумной, истеричной, наглой и беспардонной, особенно не забунтуешь. На все эти знакомые перипетии действительно смотришь глазами стороннего наблюдателя, то посмеиваясь, то сохраняя полное равнодушие. Трогают разве что вышеупомянутые «старики» да эпизод прощания Тузенбаха с Ириной. И то исключительно с позиции барона — Подгородинского, потому что понимаешь, что лучше впрямь трогательно расстаться с жизнью, нежели провести ее остаток на кирпичном заводе с такой экзальтированной, да еще не любящей особой, как Ирина. Правда, исходя из нынешней театральной ситуации, поневоле хочется порадоваться тому, что в спектакле Малого театра чеховские герои хотя бы психически нормальны, демонстрируют естественную ориентацию и цензурно выражаются.


Ирина АЛПАТОВА
№6 (7414) 12 — 18 февраля 2004г.

http://www.kultura-portal.ru/tree/cultpaper/article.jsp?number=505&rubric_id=206

ЗАМРИ. УМРИ. ЖИВИ ДАЛЬШЕ

Юрий Соломин поставил в Малом театре «Трех сестер»

Артисты часто идут в режиссуру и крайне редко чего-то в ней добиваются. Юрий Соломин неожиданно добился.

ЗАМРИ. УМРИ. ЖИВИ ДАЛЬШЕ

Юрий Соломин поставил в Малом театре «Трех сестер»


Артисты часто идут в режиссуру и крайне редко чего-то в ней добиваются. Юрий Соломин неожиданно добился. Выпущенные им в Малом «Три сестры» сделаны и сыграны с той добротной простотой, о которой видавшие виды критики не смели уже и мечтать.

Так уж случилось, что в Москве существовали с некоторых пор два оплота традиции — МХАТ и Малый. И возглавляют их с недавних пор два выдающихся артиста — Табаков и Соломин. Первый обнаружил в себе задатки выдающегося менеджера и в соответствии с духом времени превратил вверенный ему театр в открытую всем направлениям и ветрам площадку. Второй, напротив, духу времени всячески сопротивлялся, модных веяний чурался и прослыл в театральных кругах неисправимым консерватором. «Три сестры» — плод этого самого консерватизма. Неожиданный, прямо скажем, плод.

Традиция вообще слово расплывчатое. Применительно к театру, и уж тем более к русскому театру, оно подлежит дефиниции с особенным трудом. Ведь Малый и МХАТ воплощают в себе разные традиции. И «Три сестры» — это не из репертуара Малого. Это как раз совсем из другого репертуара. Если быть исторически и театроведчески точным, сыграть Чехова в Малом в соответствии с традицией — это значит сыграть размашисто, задорно, с некоторым уклоном в комедию, скорее всего в комедию Островского. Сергей Женовач — вот истинный наследник этих традиций. «Трех сестер» между тем сыграли в Малом по-мхатовски, не оглядываясь на какую-то конкретную постановку, но в очевидном соответствии с гипотетическим мхатовским спектаклем, каким он, по словам одного из чеховских героев, «представляется в мечтах». То, что Малый, да еще силами его художественного руководителя, взялся решить подобную задачу, заслуживает интереса и уважения. То, что эта задача оказалась ему в конечном итоге по плечу, заслуживает пристального анализа.

Соломина никто никогда не числил в настоящих режиссерах. Он, думаю, и сам себя в них не числил. Никаких поражающих глубиной и новаторством мыслей по поводу чеховской пьесы у него явно не было. Никаких новых слов в искусстве он говорить не собирался. Он вообще оказался в данном случае не режиссером, а скорее медиумом, проводником той театральной идеи, в соответствии с которой надо максимально довериться автору, честно попытаться проникнуть в суть каждого характера и не деформировать пьесу концепцией. Эти предписания кажутся сейчас простыми, как рецепт блинов. Но на моей памяти подавляющее число таких блинов выходило комом.

Вот, скажем, звонит тебе какой-нибудь неискушенный в театральных вопросах родственник и говорит: «Хочется посмотреть Чехова, но чтобы без авангардизма и излишеств всяких нехороших. В классическом исполнении». Буквально не знаешь, что человеку посоветовать, потому что «классические исполнения» вроде бы встречаются, но отдают они такой фальшью, такой беспросветной театральной рутиной, что совестно их кому-либо рекомендовать. Когда забубенную банальщину с развевающимися на сценическом ветру шарфиками и картинно отыгранным на авансцене надрывом выдают за верность традиции русского психологического театра, хочется бежать от этой традиции и ее словоохотливых адептов, как Мопассан от Эйфелевой башни. Ведь на самом деле подобные адепты губят ее куда с большим успехом, чем все радикалы и ниспровергатели вместе взятые. Так неумный охранитель может нанести христианскому вероучению вред посерьезнее, чем самый яростный атеист.

Со спектакля Малого выходишь в хорошем настроении и с радостью в сердце. Оказывается, можно вот так — без открытий и прорывов, но и без неверно взятых нот. Без пошлости и лажи. Эти «Три сестры» ни единой минуты не выглядят анахронизмом, хотя весь джентльменский набор спектакля по Чехову вроде на месте — подробно проработанные интерьеры, задник с березовой рощей, соответствующие эпохе костюмы. Здесь сестры (Алена Охлупина, Ольга Пашкова, Варвара Андреева) будут страдать, Наташа (Инна Иванова) превратится из робкой мещаночки в истеричную домоправительницу, Кулыгин (Валерий Бабятинский) будет возвышенно беззащитен в своей любви к Маше, Соленый (Виктор Низовой) смешон в своих романтических претензиях. Но каждому из них я верю.

Труппа Малого — убеждаешься в этом лишний раз — одна из самых крепких и, главное, слаженных трупп Москвы. Ее артисты редко мелькают в сериалах и телевизионных посиделках за чашкой чая, зато дело свое делают справно. Конечно, Эдуард Марцевич в роли Чебутыкина, давно уже, в отличие от всех прочих, не питающего никаких иллюзий и надежд, показывает класс актерской игры куда более высокий, чем, скажем, Александр Ермаков (Вершинин) или обаятельный, но не очень-то отличающийся этим обаянием от Федотика или Родэ Глеб Подгородинский (Тузенбах), но ни одного из них невозможно упрекнуть в самолюбовании, бессовестном перетаскивании одеяла на себя.

Сидя в Малом, отдаешься мерному течению пьесы и спектакля и обнаруживаешь в его негромкой кантилене неожиданные и точные пассажи. Вот Андрей Прозоров (отличная работа Александра Клюквина) произносит в последнем акте свой очередной монолог на тему «пропала жизнь», адресуя его лежащей в коляске Софочке. И это абсурдное резонерство вдруг обнажает чеховский трагизм посильнее любого надрыва. Или в финале не звучит громкая музыка, которая вроде бы должна сопровождать монолог Ольги согласно ремарке, а просто слышен стук мерно падающих капель. И это, надо сказать, одна из лучших «настроенческих» сцен, которые мне доводилось видеть.

Сравнивая спектакль Малого с другими «классическими» постановками, начинаешь вдруг ясно понимать, чем правильный ответ на сложный вопрос отличается от банального. Банальный — он всегда заимствованный. Для правильного потребна работа собственного мозга и собственной души. Есть теоремы, которые никогда не превратятся в аксиомы. Их надо всякий раз доказывать заново. В спектакле Малого работа души и ума видна, и она способна заменить собой все то, что принято ценить в современном театре, — и стильную декорацию, и неожиданность трактовки, и смелость постановочных ходов.

Где-то традиция, неразрывно связанная когда-то с Художественным театром, но ставшая давно уже всеобщим достоянием, умерла и превратилась в высохшую мумию. Где-то она замерла в ожидании новых свершений. Где-то, как в Малом, продолжает скромно, но достойно жить. Дай Бог ей здоровья.


Марина ДАВЫДОВА

21:03 03.02.04
http://izvestia.ru/culture/article43847

Премьера. «Три сестры» А.П.Чехов.

Юрий Соломин: «Жаль, что Чарли Чаплин не играл Чехова»

Чеховская эпоха - конец девятнадцатого, начало двадцатого века. Развитие техники, новое в политике, экономике, искусстве.

Премьера. «Три сестры» А.П.Чехов.

Юрий Соломин: «Жаль, что Чарли Чаплин не играл Чехова»

Чеховская эпоха - конец девятнадцатого, начало двадцатого века. Развитие техники, новое в политике, экономике, искусстве. Чехов – это новая драматургия, новые герои. Они не какие-то исключительные личности, а самые обыкновенные люди. Но будничное течение жизни в его пьесах наполнено драматизмом.
Чехов не сразу был принят зрителями. Хотя его темы очень человеческие, очень простые, вне политики. «Три сестры», может быть, самая сложная в его драматургии пьеса. Она рождалась в муках творчества. В это время Антон Павлович был весь во власти любви к Книппер-Чеховой. И в своих записных книжках и письмах он постоянно пишет, как ему хочется приехать в Москву из Ялты… Но этот приезд все время откладывался. Из Ниццы он тоже рвался в Москву. Слово «Москва» постоянно звучало в его сердце, и поэтому, мне кажется, мечта трех сестер - «в Москву, в Москву» – это мечта самого Чехова. Ему хотелось вырваться из Ялты, из болезни. Наверное, если попробовать мыслить абстрактно, то герои «Трех сестер» - это сам Антон Павлович. Здесь и его неудачная любовь. Я могу только предполагать, он-то был влюблен по-настоящему. Ольга Леонардовна - его последняя настоящая любовь, которая, скажем так, была не совсем счастливой… И мне кажется, что эту линию – несчастную любовь – он показал в судьбах и Андрея, и Маши. Любовь, которая подавила Андрея - это Наташа. И такое тоже было в жизни Чехова – любовь, которая его подавила. Он писал Книппер: «Я получил письмо из Петербурга, вы были на гастролях. У тебя там увлечение появилось? Ты мне напиши откровенно, я не буду сердиться, я тебе прощу все это». Это уже заставляет вспомнить Кулыгина… Поэтому, если меня спросят, о чем «Три сестры», я скажу: о Чехове Антоне Павловиче. Свои метания, переживания он вложил во всех действующих лиц. В каждом из них – частица его души.
Я играл многих чеховских героев. Единственное, что я могу сказать, я их очень хорошо не то чтобы понимаю, а чувствую. Мне кажется, что я чувствую, о чем говорит Чехов, и как он это говорит. Может быть, это осталось у меня с детства, когда мне впервые прочитали «Каштанку», и я рыдал. Мне трудно объяснить, как играть Чехова. Я пытаюсь об этом на репетициях рассказать, подкрепляя свою мысль чеховскими письмами, записными книжками. В них я все время нахожу подтверждение своим мыслям.
Когда я был студентом, то играл Треплева в выпускном спектакле «Чайка», и даже позволил себе доказывать Вере Николаевне Пашенной, которая ставила этот спектакль, что «чайка» – это не только Нина Заречная, но и Треплев. И доказывал, очевидно, своей работой… Конечно, она была несовершенна... Хотя сегодня я бы сказал, что в этой пьесе все - «птицы», «чайки».
И еще во всех произведениях Чехова очень много любовных треугольников. Ни в одной пьесе другого автора я не встречал столько трагической любви! И в «Трех сестрах», и в «Иванове», и в «Чайке», и в «Дяде Ване», и в «Вишневом саде» нет ни одной счастливой пары.
Много трагичного было в судьбе самого Чехова… Бунин, который очень уважал и любил Чехова, был у него в гостях в Ялте. Он уже очень болел, Бунин сидел у него допоздна. Уезжая утром рано на поезд, он не мог не проехать мимо домика Чехова. И остановился. Какая-то неестественная сила остановила его. Он сказал вознице: подожди. Сошел и долго смотрел на этот сад, который сам Чехов посадил, на этот дом… И потом он увидел сгорбленную фигуру высокого человека – Чехова, который бродил между деревьями. Туман, ранняя осень, фигура бредущего человека… Вот это ощущение у меня оставил Чехов. И когда я встречаюсь с Чеховым, я вижу эту картину…
На первый взгляд, Чехов очень прост, и его легко понять. На самом деле он очень глубокий автор, но об этой глубине не надо думать. Просто нужно разбираться в пьесе, идти по этой дорожке. А когда начинаешь думать: «Здесь сцену надо потрагичнее» – все получается неправильно… Ведь Чехов предостерегал нас от этого. Он многие свои пьесы называл комедиями. Если правильно разобрать «Чайку», то зритель смеется. Чехов предупреждает: везде надо искать юмор. И у него довольно-таки много юмора в его пьесах. Правда, «Три сестры» – самая неюмористическая пьеса, сам автор определяет ее жанр «драма». И все равно, здесь есть смешные реплики: «Я бы сказал, на что похожа ваша физиономия без усов…». Зритель будет смеяться, когда выходит Наташа и пугается бороды кулыгинской. Есть неуклюжесть Тузенбаха, которая тоже должна вызывать улыбку. Так же и Соленый со своими шуточками. Почему у русских так много анекдотов? Это у нас в крови, в этом мы можем поспорить только с Англией. Но там очень уж своеобразный юмор, а у нас анекдоты самые смешные, какие только могут быть. Мы не боимся смеяться над собой. Чехов тоже не боялся…
Он очень честный, порядочный, это чувствуется в каждом произведении, и еще чувствуется, что он был несчастен в любви. Только человек с огромной душевной болью может написать так много о любви, «семь пудов любви». Я не могу сказать, что мы его поняли, мы только подошли к пониманию.
Почему «Три сестры» – такая трудная пьеса? Она очень мучительно писалась – под прессингом МХАТ. Поэтому он не мог высказать до конца все, что хотел. Он долго переделывал пьесу, дописывал. Посылал: это добавьте, это вычеркните. Метания, неуравновешенность, неуверенность. Мне кажется, «Три сестры» – это самое выстраданное и самое крупномасштабное его произведение…
Многие обвиняют Чехова в том, что у него мало действия. Но больше всего внешнего действия в детективах. Поэтому трудно сравнивать… Я считаю, что и внутреннее действие немаловажно. А какое действие в «Дяде Ване»? То, что в конце герой стреляет и не попадает? Там что? Просто – люблю, и у меня есть соперник. Я считаю, пьеса «Дядя Ваня» о треугольнике: Войницкий – Елена Андреевна – Астров. Если пересказывать содержание: были два друга, которые полюбили одну замужнюю женщину… Взять «Чайку» – там тоже множество треугольников. Переплетение нескольких историй о несчастной любви… Нина, Аркадина и Тригорин. Нина, Треплев и Маша… Почему Чехов идет во всем мире? Вот Островский – чисто русский, и у него много таких моментов, которые может понять только русский человек. А Чехов писал и для Востока, и для Запада, Австралии, Англии, Америки, Японии, Китая. Любовные треугольники существуют везде…
А когда у меня спрашивают, почему чеховские герои такие слабые и безвольные, я отвечаю: это так называемая интеллигенция. Та, которая сейчас проиграла на выборах. Почему они такие? Это творческие люди, которые не занимаются стяжательством. Среди его героев нет банкиров… Есть, конечно, люди, которые добиваются, чего хотят, но они чаще всего выглядят у Чехова не очень привлекательно… Чехов все-таки за маленького человека, такого, как Чаплин. Маленький человек – слабый, неловкий. Над ним смеешься, но за него болеешь, его становится жалко… Вот если бы соединить Чаплина с Чеховым! Жалко, что Чаплин не сыграл Чехова.

Юрий Соломин нашел своих «Трех сестер»

Когда я впервые услышал, что в Малом будут ставить «Трех сестер», меня охватило искреннее недоумение, и первый вопрос был: зачем? какая в этом нужда?

Yтро.ru

Максим РЕДИН

Юрий Соломин нашел своих «Трех сестер»

Когда я впервые услышал, что в Малом будут ставить «Трех сестер», меня охватило искреннее недоумение, и первый вопрос был: зачем? какая в этом нужда? Кто вообще осмелится ставить эту драму после Ефремова? Премьерный показ спектакля, к счастью, расставил все на свои места и дал ответы на все эти и многие другие вопросы, еще раз подтвердив, что Малый театр жив, полон сил и способен на многое.
Юрий Соломин намеренно отказался от каких-либо авторских интерпретаций пьесы, от привнесения чего бы то ни было чуждого самому ее духу. Режиссер попросту дал в полную силу высказаться самому Чехову, растворился в нем. В чем это выражается? Ну, хотя бы в том, что спектакль начинается и заканчивается отрывками из чеховских дневников в исполнении самого постановщика.
Каждая составляющая спектакля проработана с потрясающей скрупулезностью: сценический рисунок выверен до мельчайшей подробности, на сцене и листопад устраивается, и даже дождь настоящий идет, ну а господа офицеры одеты именно в такую форму, которую носили при Александре III, и т.д. Тысячи подробностей, переходов, ахов, вздохов, мыслей, тем не менее, не разваливают пьесы, а наоборот, будучи проникнутыми авторским поэтическим отношением, которое постановщикам спектакля удалось уловить, создают главное – то особое настроение, без которого чеховский театр вообще немыслим и исключительную важность которого в свое время подчеркивал В.И. Немирович-Данченко.
Соломин при работе над пьесой пошел путем испытанным в этих стенах: от актера. Именно поэтому очень трудно оценивать новую да и вообще любую постановку в Малом театре как какое-то «концептуальное целое». Собственно, о чем спектакль Юрия Соломина? О крушении дома Прозоровых под стихийным натиском жизни – да, о стремлении понять, почему это произошло (знаменитое – «о, если бы знать») – тоже да. Но прежде всего, на мой взгляд, это спектакль о каждой отдельной и неповторимой человеческой судьбе, о человеке. Для этой сцены важны, прежде всего, образы, характеры персонажей. И здесь актеры, которыми театр славится с самого своего основания, как правило, дают богатую пищу для размышления и оценок.
Несомненной актерской удачей спектакля следует признать работу Варвары Андреевой, очень точно передавшей внутреннюю динамику образа Ирины. Ее по-детски восторженное «в Москву!» в первом акте звучит так, что не остается сомнения: сестры преодолеют внутреннюю инерцию и выберутся из гнетущей их обстановки. От действия к действию эта уверенность затухает. Переломным и наиболее ярким эпизодом роли оказывается самый конец второго акта: рыдания Ирины, ее очередное «в Москву», полное надрыва – это уже крик человека, готового вот-вот расстаться с надеждой, но из последних сил хватающегося за нее.
С присущей этому образу сдержанностью и огромным внутренним напряжением играет Ольгу Алена Охлупина. Чувствуется, что ей любое проявление «неделикатности» рвет душу, но противостоять ей она не умеет, не может, не привыкла. Ей легче уйти, скрыть свою подавленность. Гораздо большая эмоциональность и открытость заложена Чеховым в образ Маши, которую играет Ольга Пашкова. Актриса находится, в принципе, на верном пути, однако нужные краски для некоторых моментов роли ей найти еще предстоит: «масло» должно переродиться в «акварель».
Не лишена внутреннего развития и Наташа в исполнении Инны Ивановой. Если в первом действии это обыкновенная провинциалка, конфузящаяся по поводу и без повода, то в конце она предстает живым воплощением всеподавляющей пошлости, от которой хочется скрыться, но которая неотступно преследует несчастных сестер, превращается в подобие ночного кошмара. То, какой представляет Инна Иванова свою героиню в первом действии, вполне объясняет, почему, собственно, Андрей Прозоров (Александр Клюквин) мог попасться к ней на крючок. Чего-то ему не хватало в окружении сестер, какой-то обманчивой простонародной бойкости, за которой, стоило лишь внимательнее приглядеться, оказалась пустота и заурядность.
Образы военных также выстраиваются по принципу противопоставления: восторженному и трогательному Тузебаху (Глеб Подгородинский), благородному, чистому душой Вершинину (Александр Ермаков), очаровательным Федотику (Степан Коршунов) и Родэ (Дмитрий Жулин) приходится мириться с присутствием в своем обществе такого «типа», как Соленый, которого несколько утрированно играет Виктор Низовой. Особенно порадоваться хочется за Глеба Подгородинского. Его актерская судьба складывается на редкость счастливо, он много играет и играет разное – от Бомарше до Горького. От спектакля к спектаклю сценические образы становятся все более наполненными внутренним содержанием, юношеская порывистость сменяется сдержанностью мастера, которая как нельзя более кстати проявилась и в образе Тузенбаха.
Опостылевший муж Маши Кулыгин, каким его представляет Валерий Бабятинский, оказывается интересен такой необычной черточкой, как легкая самоирония: повторяя свои вечные латинские фразочки, он как бы подтрунивает сам над собой. Кулыгин очень хочет хоть чем-нибудь помочь Маше, но это выше его сил. Надо видеть то искреннее сочувствие, которое появляется на его лице, когда он на мгновение становится свидетелем прощания своей жены с Вершининым. И радуется он не тому, что соперник его уехал навсегда, но тому, что это, по его разумению, будет лучше прежде всего для самой Маши.
Есть в новом спектакле три несомненных актерских шедевра – старшее поколение актеров Малого театра дает своеобразный мастер-класс. Доктор Иван Романыч Чебутыкин у Эдуарда Марцевича становится не простым спившимся стариком. Актер наделяет своего героя большой душевной теплотой, неподдельным отцовским чувством по отношению к сестрам. Сколько горя и переживаний можно увидеть в глазах Чебутыкина-Марцевича, когда он возвращается после дуэли и приносит известие о гибели Тузенбаха.
До слез трогательно играет няньку Анфису одна из старейших актрис театра Галина Яковлевна Демина. Несмотря на «низкое» крестьянское происхождение, в ней столько же деликатности и чуткости, сколько и в самих сестрах. Как можно обидеть это божье создание, понять нельзя, и тем сильнее вскипает возмущение зрителя, когда Наташа требует выгнать несчастную няньку из дому. Будто ребенок радуется старая Анфиса, рассказывая, как ей теперь хорошо живется в гимназии с ее ненаглядной Олюшкой.
Полного перевоплощения достигает замечательный Алексей Кудинович, рисуя сочными мазками старика Ферапонта: и походочка шаркающая, и голос осипший, рухлядь, кажется, рухлядью. Вот уж поистине когда убеждаешься: нет маленьких ролей, есть маленькие актеры.
Оформление спектакля, выполненное Александром Глазуновым по большей части в теплых тонах, вполне созвучно и общему тону спектакля, который я бы также назвал теплым (в отличие, скажем, от холодного тона мхатовской постановки «Трех сестер», признанной в свое время эталоном современного прочтения этой пьесы).
Новый спектакль очень хорошо дает понять, в чем же, собственно, кроется традиционность Малого театра, который частенько упрекают в окаменелости, архаичности. Малый театр, и в этом в очередной раз убеждаешься, глядя «Трех сестер», впитал в себя как губка все лучшее, что было в других театральных школах и направлениях. Именно это обстоятельство позволило, хотя и с большим опозданием, прийти и чеховским пьесам в Малый. Пусть еще многому надо устояться в новом спектакле, но главное – то самое чеховское настроение – режиссер уловил и дал нам почувствовать. Оно захватывает и долго не отпускает не только нас, зрителей, но и самих актеров, выходящих на поклоны со слезами на глазах.
Нынешним спектаклем Юрий Соломин завершил цикл постановок больших пьес Антона Павловича Чехова на сцене своего родного театра, блестяще начатый в 1960 г. Борисом Бабочкиным («Иванов»). Дело теперь за водевилями: «Медведь», «Свадьба» и «Юбилей» уже приняты в Малом к постановке...

Максим РЕДИН, 30 января
Yтро.ru
http://www.utro.ru/articles/2004/01/30/273441.shtml

«ТРИ СЕСТРЫ» ПОСЕЛИЛИСЬ В МАЛОМ ТЕАТРЕ

«СТАРОМОДНЫЕ ПОНЯТИЯ» ЧЕСТИ И ДОЛГА СТАЛИ ГЛАВНЫМИ В ЧЕХОВСКОМ СПЕКТАКЛЕ ЮРИЯ СОЛОМИНА.

И снова, в который раз, теперь уже на сцене Малого театра играют семейную драму о трех сестрах, мечтавших попасть в Москву, да так и не доехавших до нее.

«ТРИ СЕСТРЫ» ПОСЕЛИЛИСЬ В МАЛОМ ТЕАТРЕ

«СТАРОМОДНЫЕ ПОНЯТИЯ» ЧЕСТИ И ДОЛГА СТАЛИ ГЛАВНЫМИ В ЧЕХОВСКОМ СПЕКТАКЛЕ ЮРИЯ СОЛОМИНА.

И снова, в который раз, теперь уже на сцене Малого театра играют семейную драму о трех сестрах, мечтавших попасть в Москву, да так и не доехавших до нее. Эта история, описанная Чеховым, настолько известна всем, что, кажется, ничего нового открыть в ней нельзя, но театры с удивительным упорством продолжают ставить ее, желая доказать зрителям, что дело тут не столько в сюжете, сколько в правде жизни и интересных образах, оживающих на подмостках. Юрий Соломин долго шел к своим «Трем сестрам», понимая, что для этого нужен ансамбль единомышленников, так же, как и он, чувствующих природу автора, в простых вещах открывающего смысл бытия. Изучая пьесу, Соломин сделал неожиданное открытие: ведь история семьи Прозоровых неразрывно связана с историей дома, который оставил в наследство своим дочерям и сыну генерал Прозоров, умерший год назад, как раз в именины Ирины. Следовательно, дом такое же «действующее лицо», как и люди, живущие в нем, - он может радоваться, грустить, скучать вместе с ними. Одним словом, Соломин вместе с художником Александром Глазуновым создали нечто вроде кинопавильона с множеством комнат, лестницами, настоящей мебелью, старинными фотографиями на стенах. Такие декорации «строили» при Станиславском в Художественном театре, но потом о них забыли, и теперь они смотрятся в новинку. В спектакле Соломина также большое значение имеют времена года: весна, зима, осень, которые влияют на настроение героев. Так, в первом действии все комнаты залиты ярким, весенним солнцем, никому не хочется хмуриться, тем более плакать. Поэтому в годовщину смерти генерала все вспоминают о нем с грустной улыбкой и поскорее хотят сесть за стол и поздравить Ирину с именинами. Присутствующие с удовольствием шутят по поводу влюбленных Андрея (Александр Клюквин) и Наташи (Инна Иванова), совсем не предполагая, что очень скоро она установит в доме свои порядки, выживет из него сестер, а мужа, мечтающего стать профессором, превратит в няньку. Во втором действии спектакля вместе с зимними заморозками в дом начинает проникать холодок отчуждения и пасмурности. Ирина (Варвара Андреева), вернувшись с телеграфа, жалуется на головную боль и несносную работу. А возникший роман между Машей (Ольга Пашкова) и полковником Вершининым (Александр Ермаков) по характеру напоминает зимние сумерки, когда хочется говорить шепотом или молчать. Эта взаимосвязь человека с природой позволила режиссеру представить чеховских персонажей во всей полноте их существования. И не случайно в финале спектакля три сестры, одиноко стоящие среди осеннего сада, напоминают птиц, отставших от стаи. Не раз повторяющая в спектакле фраза: «В Москву, в Москву!» - это всего лишь мечта, которой не суждено сбыться, потому что долг и ответственность перед другими людьми берут верх. Ольга (Алена Охлупина), став начальницей в гимназии, понимает: теперь ей Москвы не видать как собственных ушей. Ирина тоже отказывается от своей мечты, так как ее ждут в сельской школе, куда она должна была ехать вместе с Тузенбахом. А Маша, связанная невыносимым браком с Кулыгиным, на минуточку вообразив себя рядом с Вершининым, тоже понимает, что это - несбыточная мечта, поскольку ее возлюбленный - человек долга и никогда не покинет свою жену и маленьких дочерей. Тема чести и долга становится определяющей в спектакле Соломина. Глядя на стеснительного, вечно сомневающегося Тузенбаха в исполнении Глеба Подгородинского, никогда не подумаешь, что он способен вызвать на дуэль Соленого. Но он это делает, защищая честь свою и невесты, и погибает. Нередко чеховских героинь упрекают в излишней мягкотелости, не понимая, как они могли допустить, чтобы мещанка Наташа отобрала у них дом их отца. Но ведь для Чехова женский идеал - это прежде всего хрупкость, нежность и жертвенность. Таким его видит и Соломин. Видимо, поэтому он не мог позволить каких-то скабрезностей в интимных сценах Маши и Вершинина. Да, быть может, он - идеалист, старомодный человек, но ему хочется хотя бы на сцене сохранить возвышенные отношения между мужчиной и женщиной. Честно говоря, мне хотелось, чтобы Ермаков, играющий Вершишина, был не только честным и прямым, но и человеком с тонким строем души, иначе за что же тогда его полюбила умная Маша. Мне хотелось бы, чтобы Соленый в исполнении Виктора Низового не был бы уж столь тупым, чтобы не понимать самому, как он «достал» всех своими плоскими умозаключениями, а действительно страдал от своего одиночества. Обычно мы сопереживаем тем героям, у которых есть своя судьба, биография, «сочиненная» исполнителями. К сожалению, этого нет у исполнителей Вершинина и Соленого. Зато как интересно трактует Валерий Бабятинский своего Кулыгина. Этот учитель гимназии не только любящий муж, но и своего рода провинциальный оракул, делающий вид, что он простак, но на самом деле отлично разбирающийся в людях. Как правило, доктора Чебутыкина изображали милым, безобидным старикашкой. Эдуард Марцевич играет не только одинокую старость, но трагедию несостоявшейся личности, мечтающего только об одном: выйти в отставку и поселиться рядом с сестрами... Но мы-то знаем, что и этой мечте не суждено сбыться. Того прежнего дома Прозоровых больше нет, он остался в прошлом и... в памяти зрителей, благодарных театру за то, что он интерпретировал Чехова как гуманного, мужественного и правдивого автора, без которого немыслимо театральное искусство.

Лебедина Любовь.

Труд №012 за 23.01.2004 КУЛЬТУРА

http://www.trud.ru/005_Ptn/200401230120603_.html

ОН И В ЖИЗНИ БЫЛ ЧАПАЕВЫМ

Художественный руководитель Малого театра Юрий Соломин рассказывает о Борисе Бабочкине, столетний юбилей которого мы отмечаем в эти дни.

- Когда я пришел в Малый театр в 1957 году, Борис Андреевич Бабочкин уже работал в нем актером и режиссером.

ОН И В ЖИЗНИ БЫЛ ЧАПАЕВЫМ

Художественный руководитель Малого театра Юрий Соломин рассказывает о Борисе Бабочкине, столетний юбилей которого мы отмечаем в эти дни.

- Когда я пришел в Малый театр в 1957 году, Борис Андреевич Бабочкин уже работал в нем актером и режиссером. Впервые я с ним встретился на спектакле «Иванов», где он мне доверил маленькую роль слуги Петра, а потом уже в современной пьесе «Весенний гром» дал одну из главных ролей — внука дедушки, которого исполнял Михаил Иванович Жаров. Одно время мы вместе с ним играли в «Ревизоре», я — Хлестакова, он — Почтмейстера, но после 15 спектаклей Борис Андреевич отказался от этой роли, сказав: «Я плохо играю». Это была неправда, поскольку плохо играть он не умел, к тому же спектакль ставил Игорь Владимирович Ильинский, да и команда была такая замечательная, что словами передать невозможно.

- Юрий Мефодьевич, а правда, что у Бабочкина с Ильинским были сложные взаимоотношения, и они даже ненавидели друг друга? — Сейчас много говорят о неприязни между Бабочкиным и Ильинским, а также между Ильинским и Царевым, но, по- моему, теперь уже никто не сможет разобраться, кто и в чем был виноват, и поэтому не надо их судить. Могу рассказать об одном случае, свидетелем которого я был. Когда Царева снимали с поста директора Малого театра при участии министра культуры СССР Екатерины Фурцевой, то и Бабочкин, и Ильинский, и Жаров голосовали против Михаила Ивановича. После этого прошло года два или три, Царев продолжал оставаться в труппе актером, но творческая атмосфера в театре по-прежнему не улучшалась, и Бабочкин с Ильинским подали заявление об уходе. Так получилось, что после гастролей в Николаеве я и еще один молодой актер вместе с Царевым возвращались в Москву. Выпив коньячку в аэропорту, мы несколько расслабились и уже в самолете продолжили разговор по душам. И вот тогда мэтр сказал: «Большая ошибка произошла. Жаль, что не прислушались к старикам и позволили им уйти». «Ну а что бы вы сделали, если бы снова стали директором театра?» — спросил я его. «Я бы непременно вернул стариков», — ответил Михаил Иванович. Прошло лето, и в начале сезона нам представляют «нового» директора... Михаила Ивановича Царева, который тут же немедленно вернул в театр Бабочкина и Ильинского. Поэтому все разговоры по поводу их взаимной непримиримости не так уж существенны теперь, ведь они продолжали играть вместе не только в одних спектаклях, но одни и те же роли по очереди. А это, поверьте мне, никак невозможно при взаимной ненависти.

- На ваш взгляд, Бабочкин был «жестким» режиссером?

- Очень. Но ему и противоречить не хотелось, ибо во время репетиций он блистательно показывал, как надо играть. В спектакле «Весенний гром», где я, как уже сказал, играл внука главного героя — молодого стилягу, у меня никак не получался первый выход на сцену. Бабочкин нервничал, ворчал и в конце концов, выскочив на сцену, блистательно показал, как это надо сделать. Ну а поскольку Бог наделил меня способностью к «обезьянничанию», то я при повторе настолько точно его скопировал, что все артисты, в том числе и он, упали со смеху со стульев. После чего Бабочкин сказал: «Играй как хочешь» и закурил. Курил он настолько красиво, держа чуть на отлете сигарету в своих длинных пальцах, что мне тоже не раз хотелось покурить, как он. Не могу забыть еще один случай, связанный с Бабочкиным, когда я репетировал в его постановке и одновременно снимался в фильме Марка Донского «Сердце матери». Так получилось, что сроки выпуска спектакля были сдвинуты, и мне пришлось отпрашиваться с репетиций у Бабочкина, чтобы не подвести съемочную группу. Трусил страшно, но другого выхода не было, хотя и знал крутой характер Бабочкина по части творческой дисциплины. Каково же было мое удивление, когда он, выслушав мою сбивчивую извиняющуюся речь, разрешил мне пропустить несколько репетиций. Скорее всего, он понял, как много значат для меня съемки у Марка Донского, ведь сам был киноактером... В своей жизни я видел много интересных спектаклей. Но две постановки Бабочкина — «Браконьеры» и «Дачники» — запомнились на всю жизнь. Борис Андреевич обожал талантливых артистов, но особенно ценил талант Руфины Нифонтовой.

- Еще и потому, что она была красивой актрисой?

- Красота Руфы, конечно, его покоряла, как любая женская красота (он вообще знал толк в женщинах), но больше всего ему нравилось с ней репетировать, находить какие-то новые, неожиданные театральные ходы. Вообще, когда он брал в свой спектакль актера, то отвечал за него до конца, и тот всегда чувствовал надежный «тыл». Но при этом иногда его и «заносило». Помню, я сыграл Кисельникова в «Пучине», и, по общему мнению, это была самая значительная роль в моей творческой биографии. Но Бабочкин неожиданно на художественном совете разнес ее в пух и прах. Для меня это был такой удар «под дых», что, когда Бабочкин через некоторое время предложил мне сыграть Бориса в «Грозе», я отказался. Более двух лет я бегал от него, едва завидев в конце коридора, только бы с ним не здороваться. Как известно, в 1976 году фильм «Дерсу Узала» получил на московском кинофестивале «Гран-при». И меня в числе почетных гостей пригласили в Кремль. И вот я иду, а навстречу Бабочкин, деваться некуда. Мы поздоровались, он обнял меня за плечи и повел в президиум. В тот вечер Бабочкин был настроен по-боевому, бесконечно шутил, сыпал анекдотами, заигрывал с польскими актрисами, сидящими рядом. По сути, это была наша последняя встреча с Борисом Андреевичем. Придя через неделю за отпускными в театр, я узнал, что буквально несколько минут назад он скончался за рулем своей «Волги» по дороге из театра домой... Все знали, что он сильно болен, но поскольку Бабочкин никому не позволял жалеть себя, заводить разговоры по поводу его болячек, то и привыкли считать, что у него все не так уж плохо. Сила-то воли у него была ог-го-го, несмотря на небогатырскую внешность. Однажды мы были с ним и с Гоголевой в Чехословакии, давали там концерты для наших Вооруженных сил. Так вот, после выступлений надо было еще встречаться и с военным начальством в узком кругу. Я видел, насколько физически трудно приходилось Бабочкину, но он виду не подавал, только самые наблюдательные замечали, что пил он одну минеральную воду, покоряя всех своим юмором и бесконечными байками.

- Он что, и в жизни был Чапаевым?

- Да! По-моему, не было ни одного человека, которому он бы не мог сказать правду в глаза. Бабочкин был первым актером, начавшим выезжать со своим фильмом в самые отдаленные уголки России. И вот однажды, приехав в один сибирский городок, он должен был перед каждым сеансом (а их было пять) выходить перед публикой и рассказывать о съемках картины «Чапаев». Борис Андреевич заметил, что в первом ряду и на всех сеансах сидит один и тот же мужчина и, затаив дыхание, слушает его, а потом смотрит картину. Бабочкин настолько был заинтригован, что попросил дирекцию кинотеатра пригласить к нему этого человека. Рандеву состоялось, и Бабочкин спросил : «Скажите, а зачем вы купили билеты на все пять сеансов, фильм-то один?» И мужчина, глядя ему в глаза, и как бы не совсем доверяя, сказал: «Я все смотрю и надеюсь: а может быть, Чапаев все-таки выплывет?». Вот какова была сила воздействия Бабочкина-актера на зрителей. После этой роли он мог бы уже больше ничего не играть, и народ все равно помнил бы Бабочкина, как помнит сейчас, отмечая его 100-летний юбилей. Такое надо заслужить.

Беседу вела
Лебедина Любовь.

Труд №009 за 20.01.2004

http://www.trud.ru/002_Vtr/200401200090601.htm

В Малом театре впервые поставлены «Три сестры» А.П.Чехова

Эпиграфом к спектаклю стали строки из записных книжек драматурга, которые читает Юрий Соломин, постановщик спектакля.

В Малом театре впервые поставлены «Три сестры» А.П.Чехова

Эпиграфом к спектаклю стали строки из записных книжек драматурга, которые читает Юрий Соломин, постановщик спектакля. Художественный руководитель Малого полагает, что «Дом Островского» уже давно стал и Домом Чехова. Произведениям двух великих писателей не тесно на сцене старейшего русского театра. На генеральной репетиции побывала наш корреспондент Наталия Тагунова.

ТАГУНОВА: Нет, дорогой Антон Павлович, вот уже 21 век на дворе, а мы так и не узнали, зачем мы живем, страдаем и мучаемся. Счастье и мир, о котором вы так мечтали, так и не наступают на Земле. Но из ваших мечтаний сбывается лишь то, что мы поминаем добрым словом вас, ваших героев и продолжаем учиться у них мудрости и терпению.

Постановщик спектакля «Три сестры», народный артист СССР Юрий Соломин.

СОЛОМИН: Я давно говорил, что в Малом театре шли все пьесы Чехова, и даже его одноактная пьеса еще до того, как он стал писать большие. В Малом театре Бабочкиным был поставлен «Иванов», затем был «Вишневый сад» в постановке Ильинского, который идет и по сегодняшний день, и мы его держим именно в этой постановке. Остались «Три сестры» - пожалуй, самая трудная пьеса . Это все говорят , и он сам говорит об этом. Во-первых, это пьеса о любви, не состоявшейся почти у всех действующих лиц. Второе, это пьеса о средней интеллигенции и армии, учителях, потому что две сестры - учительницы Кулыгин, муж одной из сестер, тоже учитель гимназии, и очень много военных. Их неустроенность, она была и тогда. И нет-нет, до об этом возникает речь. О благородстве одних и неблагородстве других. И самое главное, что такое: «В Москву, в Москву...» - говорят сестры на протяжении 4-х актов. Они ведь с самого начала говорят: «А мы ведь уезжаем». Что это такое? Интеллигенция хочет вырваться , тяжело жить в провинции. Хотя та провинция и сегодняшняя провинция во многом отличаются, но во многом очень похожи. А для меня лично, читая все письма Чехова, кое-какую литературу, где он через письмо, через раз, а то и каждый пишет: «Так хочется приехать в Москву. Я думаю, что приеду 8 октября». Или: «Дорогие мои, я очень волнуюсь, в конце октября буду в Москве. Так хочется быть в Москве». Нет письма, где он бы он не говорил об этом. Для меня это чеховское «хочу приехать в Москву» является доминантной фразой. Мне кажется, что он это вложил «Трем сестрам».


Не секрет, что чем больше ставят Чехова, тем сложнее становится он для актеров и даже для зрителей.

Народный артист России Валерий Бабятинский в «Дяде Ване» играет профессора Серебрякова, в «Вишневом саде» Гаева, а в трех сестрах Кулыгина.

БАБЯТИНСКИЙ: Кулыгин, как мы его определяем, - человек добрый, со своими нюансами, странностями, со своими задачами в жизни. При этом он достаточно комичный, достаточно веселый. Потом, он педагог, учитель. И вот я лично на это ставку делаю. Может быть, на взгляд обывателя, он тряпка, а мне кажется, что это идет от очень большого сердца, достаточно высокого ума и такта человеческого.

Итак, сегодня в Малом театре - премьера «Трех сестер» А.П.Чехова в постановке Юрия Соломина.

«Радиокомпания Маяк»
2004/23/01 | 11:56
http://www.radiomayak.ru/culture/04/01/23/27421.html